Шрифт:
— Что-что использовал?
— Аллоним. То есть подписался чужим именем.
— В смысле — псевдоним?
— Нет. Псевдоним — вымышленное имя, а аллоним — реально существующее.
Сунуть этого ботаника в камеру к матёрым уголовникам — ох, показали б ему там «аллоним»! Впрочем, нет, не стоит… Живым он оттуда точно не выйдет.
— Вершков нахватался, — презрительно сказал Мыльный, — словечек учёных надёргал… А школьную-то программу подзабыл, а? Стыдуха…
— Простите, не понял… — пролепетал Пётр.
Старший опер взял чистый лист и размашисто начертал на нём слово. Большими буквами. Перевернул, предъявил.
— Зачитай!
— Афера… — озадаченно помигав, зачитал задержанный.
— Так какого ж ты рожна, — ласково и жутко спросил Мыльный, — на первой жертве «АФЁРА» вырезал? Грамотей, твою ёфикацию!..
Пёдиков отшатнулся и онемел.
— В словарь лень заглянуть? — продолжал Мыльный, не давая гражданину Пёдикову опомниться. — Других учишь, а сам ошибки на трупах делаешь?..
Да уж, что-что, а на пушку брать Алексей Михайлович умел виртуозно. Умел и любил. Причём выходило это у него обязательно в каком-то, знаете, педагогически-менторском гоне. Вызовет, бывало, подследственного, одарит устало-насмешливым взглядом.
«Ну что, второгодник?» — спросит.
«А чо это я второгодник?» — взъерепенится тот.
«А кто ж ты? Какой вес нужно привязывать к мёртвому телу, чтобы потом не всплыло? А ты какой привязал? На уроках надо было сидеть, а не прогуливать!..»
Разобидит, втянет в спор, сам увлечётся, карандашик схватит, сидят оба, вычисляют, а убийца-то, считай, сознался уже.
Не зря же передавалась из уст в уста нетленная фраза, якобы брошенная в досаде Мыльным уже расколотому рецидивисту: «Да погоди ты с признанием со своим! Досказать дай!..»
Однако в данном конкретном случае приёмчик не сработал.
— Я… — дрогнувшим голосом начал Пётр.
— Ну?!
— Я… Я не мог вырезать на трупе «АФЁРА»… — Ёфикатор задыхался. У него даже зубы слегка дребезжали, и не подумайте, что от страха — от негодования. — Вы вправе обвинить меня в чём угодно… только не в этом…
— Ага! Значит, вырезал «АФЕРА», а потом шёл какой-нибудь бомж и точки поставил? Так?
Пёдиков молчал. Вид у него был не столько пришибленный, сколько оскорблённый.
— Вот вы пишете, — скучным голосом продолжил Мыльный, снова беря в руки распечатку электронного письма. — «Я и впредь намерен уничтожать тех, кто уничтожает мой Великий и Могучий, Правдивый и Свободный Русский язык. Я и впредь намерен уродовать тех, кто уродует Его…» То есть с орфографией вы согласны?
— С-с… какой?
— Того слова, что на трупе… На первом трупе.
— Н-нет…
— А что же тогда пишете?
— Понимаете… — принялся выпутываться Пётр. — Об убийстве я узнал из газет. А в газетах буква «ё» не употребляется. У них там, я слышал, даже программы такие есть, чтобы не пропускать… при вёрстке…
— Что за газета?
— «Провинциальные вести».
Старший опер насупился, посопел.
— Ваше? — спросил он, предъявляя списки словарей, изъятые у Петра и у Славика.
— Моё.
— Откуда это у вас?
— Сам составил.
— Так… — процедил Мыльный, поворачиваясь к сотруднику. — Проводите гражданина Пёдикова Петра Семёновича в следственный изолятор…
— В изолятор? — с тревогой переспросил тот.
— А вы как думали? — холодно молвил опер. — Ваше электронное письмо — по сути, признание. Будем разбираться. Ведите. А я пока потолкую со вторым задержанным…
— Поверьте, Вячеслав тут вообще ни при чём! — всполошился ведомый к дверям Пётр. — Он меня всего лишь кофе угостил…
— Разберёмся.
Ёфикатора вывели.
— Ну что, Славик… — мрачно изрёк старший опер, когда они остались наедине. — Считай, что задание у тебя прежнее…
И всё-то у нас абы как, и всё-то у нас, я извиняюсь, через колено! Даже в следственном изоляторе. Судите сами, в соседней камере давка, как в общественном транспорте, а и той, куда поместили ёфикатора, — ни души. Словом не с кем перекинуться! Только аж через полчаса сунули туда ещё одного человечка. И, что самое замечательное, человечком этим оказался Славик.
— Во попали, — невесело ухмыльнулся он, присаживаясь на край койки. — Слышь, а это правда, что ль, ты послал?
Ответом был судорожный прерывистый вздох, равносильный чистосердечному признанию.
— Боже мой, Боже мой… — униженно проскулил Пётр. Как же я подставился с этим письмом!..
— Да уж, — сказал Славик. — Подставился так подставился.
— Неужели правда, что «афера» на трупе была через «ё»?
— Говорят, правда…
— Боже мой… А я, выходит, одобрил, да ещё и в письменном виде! В интернет выложил…
— Слышь! — не выдержал Славик. — Ты о чём думаешь вообще? Ты оглянись, куда ты попал! Куда мы оба по твоей милости попали…
Пётр огляделся. Интерьер подействовал на него удручающе.
— Вячеслав, — надломленным тенорком обратился бывший руководитель литературной студии, — я, безусловно, виноват перед вами… И зачем вы только пригласили меня в эту кафешку?
— Да я-то — ладно, — раздумчиво молвил подсадной поэт. — Проверят и выпустят. А ты как выбираться будешь?