Чтение онлайн

И что получилось? Не говори вслух своих желаний, а то сбудутся? Сатана или божество какое забросило его в сознание этого дундука в генеральских… не, погон тут пока нет. С генеральскими звёздами в петлицах. Теперь нас обоих расстреляют? Ну, уж нет!

Но чтобы не сгинуть бесславно под пулями своих, надо разобраться, что произошло и почему. Он разбирал по книге подробности происшедшей катастрофы и никак не мог понять логику действий командующего, в сознание которого вдруг поселился. Понятно, что он дурень, но в действиях любого дурня всегда есть какая-то, пусть дурацкая, логика. Он встал в тупик, не смог разрешить эту загадку. И сейчас не мог. В книге рассматривалась версия сознательного предательства, но Кирилл Арсеньевич в неё не верил. Никаких серьёзных, как говорит нынче молодёжь, пруфов нет. Ведь Германию разгромили, архивы, ладно, могли уничтожить. Но должен быть куратор для такого агента. Но никто из немецких начальников ни в чём подобном не признался. Мотивов скрывать не было. Впереди виселица, агент расстрелян, что уж тут. Нет, никаких следов не обнаружено.

Это всего лишь попытка объяснить непоследовательность и нелогичность поступков командующего. А разве проигрывающие в казино или просто напёрсточникам на улице ведут себя логично? И разве можно их заподозрить в том, что они целенаправленно проигрывают всё, вплоть до штанов? Павлов очень напоминал человека, впервые севшего за руль трактора и бессистемно дёргающего все рычаги подряд в надежде, что найдёт один из них, волшебный. Такой, что одним махом укротит взбесившуюся машину.

Кирилл Арсеньевич всего не понял. И раньше так думал, но одно теперь знал точно: Павлов — не шпион. Странно было не знать, находясь у него в сознании и распоряжаясь всей памятью, как папкой «Мои документы» в компьютере.

Но появляются догадки. Он вспомнил хорошую поговорку: «Если не знаешь, куда плыть, ни один ветер не будет попутным». В точку! Павлов не знал, куда плыть. Он был жестоко дезориентирован. То, что он не тянул на генерала в силу своего развития, сразу стало ясно. Но Кирилл Арсеньевич, многое читавший о войне, сильно подозревал, что никто из нынешних генералов и маршалов своим званиям не соответствовал. Глупости писали те, кто серьёзно верил в то, что ситуацию катастрофы 41-го года могли бы предотвратить репрессированные Блюхер, Тухачевский и Егоров. Они тоже никакие не маршалы, на самом деле. Хорошо если хоть кто-то из них на полковника тянули. И поди его ещё найди.

В памяти всплыла картинка, на которые был так щедр июнь 41-го года. На самом деле такой картины не существует, никто её не рисовал и не фотографировал. Тем не менее, она пробирала морозом до костей. Покинуть Белостокский выступ, который немцы охватывали в кольцо, можно было только по одной дороге среди болот, ведущей в местечко Слоним.

Очевидцы, те же немцы, описали происходящее в мемуарах. Картина вышла настолько жуткой, что казалось, будто кровь сочится из строчек и страниц.

Концов потока из техники, солдатских колонн, толп беженцев не было видно даже с самолёта. Обстрелы, бомбёжки никакого эффекта не оказывали. Никто даже не пробовал прятаться. Разбитые машины сбрасывали в кювет, трупы иногда не успевали, бесконечные толпы шли по ним, превращая их в кровавую кашу. Это было похоже на исход леммингов или нерест лососей. Кое-что потрясённый Кирилл Арсеньевич понял, когда дошёл до одного эпизода. Немцы попытались не очень большими силами остановить колонну. Красноармейцы бросились в атаку не дожидаясь команды, не обращая внимания на стрельбу. Даже сражённые не желали падать и какое-то время им это удавалось. Самое главное, что поразило Кирилла Арсеньевича, у раненых и убитых немцев впоследствии находили раны на горле от зубов. Никакой это не героизм. Это смертное отчаяние попавшего в капкан дикого зверя.

«Нет. Пусть меня расстреляют, но этого не будет», — твёрдо решает похолодевший при этих воспоминаниях Кирилл Арсеньевич.

Утром, за завтраком в ресторане гостиницы, — хотя какое утро, обеденное время для нормальных людей, — адъютант заметил.

— Что-то вы какой-то не такой, товарищ генерал.

— Будешь тут не таким… поехали к Сталину, — он встал.

Едва продрав глаза, он допёк своего нежеланного гостя почти до истерики и тот вывалил ему картинку. Ту самую, исход в Слоним. Генерала тоже пробрало до костей.

— Демон я, не демон, дух — не дух, но я не хочу, чтобы это случилось. Ты что же думаешь, всё увидел? На тебе ещё! А вот ещё!

На Павлова сыпятся картинки одна за другой. Документальные хроники бомбёжек советских городов, входящие в эти города немецкие войска, бесконечные толпы бредущих по дорогам беженцев, огромные колонны пленных красноармейцев, виселицы с повешенными, массовые расстрелы и сжигание деревень вместе с жителями…

— Прекрати!!! — Не выдерживает генерал.

Кое-как встал, веселёнькое получилось утречко после нескольких часов забытья, которое сложно назвать сном. Конечно, видок генерал имел бледноватый. Да ещё задорные усики сбрил…

Сталин принял его не сразу. Поскрёбышев сказал, что Иосифа Виссарионовича пока нет на месте. В приёмной толклось несколько штатских и Мерецков, который сразу бросился к нему.

— Дмитрий Григорич! — они отошли в сторонку. Мерецков просился к нему в округ. Хоть кем, соглашался даже на комдива. Павлов и Кирилл Арсеньевич посмотрели на него строго и оценивающе.

— Хорошо, я поговорю с товарищем Сталиным. Но сразу предупреждаю, можешь из огня да в полымя попасть.

Мерецков исчезает, а появившийся через четверть часа товарищ Сталин принимает генерала только через час с лишним. Павлов не скучает, поговорить ему есть с кем, и есть о чём. Кирилл Арсеньевич даже удивился адаптивности его психики. Натурально, из таких людей получались бы неплохие гвозди.

Надо готовиться к разговору с вождём. И Кириллу Арсеньевичу имелось, что посоветовать генералу. Из кабинета выходит штатский, «Из наркомата тяжёлой промышленности», — равнодушно просвещает Павлов. И даже фамилию называет, но Кирилл Арсеньевич не берёт себе труд запоминать.

— Проходите, товарищ генерал, — приглашает Поскрёбышев.

— Что у вас, товарищ Павлов? — Сталин набивает трубку. Вчера он не курил, — отмечает Кирилл Арсеньевич. Зря его в фильмах изображали с трубкой постоянно.

— Многое, товарищ Сталин, — генерал присаживается сбоку у длинного стола, примыкающего к главному. Начать он решает с просьбы Мерецкова.

— Смотрите, товарищ Павлов. Под вашу ответственность, — Сталин снимает трубку, передаёт Поскрёбышеву указание в кадровое управление наркомата обороны. Заодно и звание ему понизил. Это-то понятно. Не с руки генералу армии подчиняться генералу армии.

— Если что, сам расстреляю, — Кирилл Арсеньевич сам от себя не ожидает этих слов, да ещё брошенных таким холодным тоном. Даже Сталин проникся, смотрит на него долгим взглядом, в котором блеснуло нечто похожее на уважение.

— А не усилить ли мне тебя работниками Лаврентия Палыча? — вопросец звучит с подковырочкой, с подтекстиком. И генерал, и Кирилл Арсеньевич это понимают. Немного по-разному, но ясно.

— Товарищ Сталин. Я от любого усиления не откажусь. Не знаю, чем там товарищ Берия мне может помочь, но я бы и от полка НКВД не отказался. А ещё лучше дивизии. А ещё лучше от самого Лаврентия Палыча.

Сталин закашлялся от смеха. Табачный дым попадает в горло, и Кирилл Арсеньевич ловит себя на желании постучать ему по спине, но сдерживается. Сталин, отдышавшись и всё ещё усмехаясь, снимает трубку.