Дразнилки
Шрифт:
Мы так рады, что ты вернулся!
И еще:
Частичка тебя, Выхин, всегда была в наших сердцах. Не забыл?
Детство вернулось, радостное, радостное время.
Он не испугался, потому что ожидал увидеть нечто подобное, но всё равно отпрянул от гроба, запнулся, упал спиной в воду. Холод проник за шиворот, в рукава футболки, под брюки. Только сейчас Выхин сообразил, что невольно кричит. Крик этот метался под сводами пещеры, порождая ответную реакцию – камни вокруг засветились голубоватым светом. По стенам поползли узоры, словно Выхин повернул невидимый рубильник и оживил мёртвое место. Те, кто затаился – невидимые лица – проступили сквозь мох и хмель светящимися контурами. Выпучили черные глаза без век, открыли черные рты без губ, втянули забытые запахи черными носами без хрящей.
Вода сильно заплескалась через край гроба. Рука в сгнившей перчатке, с чёрными толстыми пальцами ухватилась за перегородку. Мертвец шумно сел. Жирная густая грязь сползала по его лицу от лба к подбородку, обнажая испещренную морщинами кожу.
Мы тебя ждали.
Голос в голове Выхина был детский, знакомый. Да и сам мальчишка… конечно, как было не узнать? Это ведь он, Лёва, тот самый, что нашёл кенотаф и оставил частичку себя внутри навсегда.
Ты вспомнил, да? Это радостно.
Нам всем радостно.
Мы соскучились.
Так долго искали. Так долго ждали. Догоняли. А ты убегал.
Мальчик Лёва поднялся в полный рост, расплескивая воду. По коже его и по куртке, по штанам тоже забегали голубые узоры. Он спрыгнул. Полусгнившие ботинки с чавканьем погрузились в мягкую землю.
– Ленка!
Вышел не крик, а короткий кашель. Выхин понял, что не добежит до выхода, не выберется. Вернее, никто его отсюда больше не выпустит. Не нужно было возвращаться. Иногда возвращение – это верный путь к забвению.
С другой стороны… разве не хотел он найти покой? Разве не мечтал оказаться там, где повел много интересных и приятных часов? Бегал сюда, как наркоман за дозой. Рисовал…
Да, да, рисовал.
Много, часто, всех, кого видел.
Мальчик Лёва читал его мысли, потому что был им тоже. Частичка сознания, души, как хотите называйте – он всё это время был здесь, но одновременно с этим затаился внутри головы Вихина. Рос вместе с ним, развивался, смотрел на мир, докладывал тварям божиим обо всём, что происходит. Крохотная поганенькая частичка.
Выхин не сразу понял, что именно держит в руках мальчик Лёва. Сгнившие пальцы крепко сжимали что-то влажное, буро-зеленого цвета, бесформенное. Затем оттуда отделился смятый лист и тяжело спикировал в воду.
– Ленка, ты мне нужна…
Она не появлялась. Не могла проникнуть сюда. Призракам тут не место. Только Выхин мог, потому что оставил жертвенную частичку на радость древним богам. Он забрал их камни, а они – его сущность, потаённые страхи и злобу.
Вспомнил?
Влажные губы натянулись, кожа начала трескаться и сквозь раны проступили выбеленные кусочки мяса. Вместо крови – вода. Капли застыли на подбородке.
Да, вспомнил. Первые рисунки, которыми Выхин отметился здесь, были вовсе не карикатурные изображения Капустина и его дружков. Сначала Выхин рисовал самого себя. Шариковой ручкой с чёрной пастой. Избавлялся от гнева.
Мальчик Лёва толстыми пальцами перевернул несколько разбухших от влаги и времени страниц. Ничего там нельзя было разобрать – даже если бы Выхин рискнул и подошел ближе. Но память, коварная стерва, подбросила воспоминания в разгорающийся костер страха.
«Жирный, жирный, поезд пассажирный»
Огромный паровоз на рельсах в форме человеческого тела и с безобразным жирным лицом. Из раскрытой пасти идут клубы дыма. Нарисовал – и слово отпустил боль от дразнилки, расстался с ней.
«Жирный пончик – дай талончик»
Рыхлый жаренный пончик с густыми куплями подсолнечного масла. Лицо угадывалось с трудом. Оторвав кусок от собственного тела, он жрал его кривыми чёрными зубами. Сожрал – и сразу стало легче.
«Жир-пром-комбинат, сиськи, письки, лимонад!»
«Жирная бочка, сделала сыночка!»
«Жирное сало с лестницы упало!»
– Вы пожирали мои эмоции! Мой гнев! Вы отбирали у меня злость! – Выхин бессильно огляделся. – Вам только это и надо было.
– Как будто ты верил во что-то другое, – ответил мальчик Лёва, смешно кривляясь. С его сгнившего от влаги лица сползала морщинистая кожа. – Ты просто ещё одно лакомство, каких много. Просто успел сбежать. Знаешь, даже мухам иногда везёт.
– Я и сейчас сбегу, – Выхин пока не знал как именно. – Ленка, спускайся! Зря я что ли их отвлекаю?
Вокруг засмеялись многоголосьем. Засверкали узоры. А еще сотни лиц ворвались в сознание Выхина, беззвучно открывая рты, щурясь, кривляясь. Вместе с ними кривлялся и мальчик Лёва, окончательно превратившийся в гниющего мертвеца. Разбухшая тетрадь выскользнула из рук и шлепнулась в воду.
– Какая Ленка? Глупый, глупый беглец! Оставайся здесь навсегда. Нам нужны твои рисунки, твой новый гнев и страх. Ты ведь много накопил его, пока убегал.
Выхин поднял с земли два небольших камня и зажал их в кулаках. Камни были ледяными и покалывали кожу, будто били током.
– Вы заставьте, – сказал он. Появился какой-то слепой, непредсказуемый азарт.
Смех усилился. Переливы сотен голосов резонировали от стен и наполняли пещеру густым болезненным гулом. Твари божии соскучились. Твари божии не сдерживались больше.
Мальчик Лёва неожиданно проворно прыгнул на Выхина, выставив перед собой руки. Скрюченные пальцы вцепились в шею, поползли к лицу. Запах гнилого мяса ударил в ноздри. Бледное лицо казалось изжёванным и измятым, клочья бледной тонкой кожи сползали вместе с гноем и сукровицей.