Дождь
Шрифт:
Дополнительное энергосканирование указывало на наличие у них оружия, — теплились засечки энергосистем, не предвещая ничего хорошего усталому, пропыленному путнику. Городские жители действительно организовали охрану подступов, кроме стационарных постов в зданиях, он, по мере приближения к серой громаде, начал различать и патрули, неторопливо шагающие по изломанным ущельям улиц.
Пробраться мимо них не так уж и сложно. Остин наблюдал образец небрежно организованного периметра, в котором сканирование определяло многочисленные бреши и мертвые зоны, через которые нетрудно проникнуть в город, но он четко понял: малейшая оплошность с его стороны приведет к роковым последствиям.
Остина мучили вопросы и сомнения. Чем ближе к городу, тем явственнее, четче становилось ощущение, что он уже бывал тут и не раз. Глубины подсознания таили некий страшный невостребованный опыт, объяснения которому не находил разум. Он совершал машинальные действия, попутно анализируя их, приходя к неизбежному и очевидному выводу, что в прошлом, память о котором исчезла, растворилась, он знал, что такое настоящая боль, смутные, отрывочные видения, что иногда приходили к нему во сне, сейчас трансформировались, в нем как будто сжималась пружина; с одной стороны он вдруг холодно, профессионально начал готовиться к вероятной схватке, с другой — изнывал от недопонимания собственных порывов.
Как хорошо и просто вдали от города, там, где прошлое глохло в ежедневных заботах, а наиболее сильные чувства выражались в ощущениях тепла, любви к хрупкому, чуткому, благодарному и живому миру окружающей природы.
Лишь изредка ему становилось не по себе, воспоминания, размытые и нечеткие приносили внезапную тревогу, требующую ответа в действии.
Он отвечал им. Ремонтировал оружие, по какой-то причине оказавшее у него дома, затем, когда приступы тревоги проходили, корил себя за излишнюю агрессивность и подозрительность, ведь люди, которых он инстинктивно опасался, ни разу не приходили к границе терраформированных земель.
Прошлое. Оно постоянно стучалось в рассудок, не раскрывая сути когда-то произошедших событий, но заставляя быть настороже, искать компромисс между необходимостью защищать себя, и внутренним отторжением, неприятием насилия.
Остину казалось, что он нашел компромисс, переделав оружие под стрельбу специальными патронами, которые изготовил кустарным способом, но нет, оказывается заноза, сидящая в подсознании, остра, она причиняет настоящую боль, стоит только приблизиться к серой громаде мегаполиса, дать подпитку своим эмоциям…
Вечерний ветерок тоскливо шептал: если человек берет в руки оружие — оно обязательно выстрелит, рано или поздно. Патрули и посты на окраинах — тому подтверждение. Никто не виновен в наступлении жары, засухи, но почему-то резкое ухудшение климатических условий вызывает у людей тягу к агрессии, дает повод взять в руки оружие и напряженно ожидать нападения…
Почему?
Зачем мир вдруг начинает усложняться, плодя проблемы, там, где все неприятности можно разрешить при помощи здравого смысла и толики знаний?
Ответа на мучительные вопросы Остин не находил. Все очевиднее становилась необходимость получить информацию, не лезть сразу в недра городских уровней, а отыскать таинственного «доктора», о котором упомянул Кирилл…
Главное не совершить роковой ошибки, не спровоцировать конфликт…
Остин сумел пройти через периметр охраны, словно бесплотная тень.
Только удалившись на километр от внешней границы цоколя, он почувствовал себя в относительной безопасности, снова прислушался к чувствам.
Ночью все воспринимается иначе.
Постепенно, нехотя отпускает дневная жара, зной медленно истекает от бетона, асфальта, но с наступлением сумерек душный воздух становиться чуть свежее, к нему примешиваются сначала робкие, едва ощутимые, а затем все более густые, настойчивые запахи жизни: пахнет листвой, цветами, меняются не только краски и запахи, но и звуки, — местность, казавшаяся издалека выжженной, как будто пробуждается, и вот со стороны редких групп деревьев в ночной тиши начинается изливаться настоящее пение птиц, — не едва слышный щебет, а яркие заливистые трели, такие чистые прекрасные, порожденные самой природой, что перед их звучанием бледнеют, кажутся натянутыми, фальшивыми и неуместным ритмичные порождения модного андеграунда каменных джунглей.
Даже деревья в ночи выглядят иначе. Если днем на многие из них невозможно смотреть без чувства сожаления, — взгляд подмечает асимметрию крон, целые ветви, лишенные листвы, то сумеречная прохлада скрывает большинство изъянов, они будто сливаются с тьмой, а свет редких фонарей высвечивает лишь листву, среди которой скрывается невзрачная на вид птаха — источник чистых, словно перезвон горного ручья трелей.
Но чем глубже в город, тем разительнее перемены восприятия.
В облегчение ночной прохлады, очарование таинственного мира, столь непохожего на дневную выжженную пустыню, понемногу, чужеродно и басовито вторгается шум проезжающих машин, нарушая гармонию птичьего пения вдруг громко, с сиплым придыхом ненависти ко всему окружающему начинает взахлеб лаять посаженная на цепь собака, а по медленно остывающему асфальту волочатся шаркающие шаги, в ритмике которых сквозит пустое движение, без понимания внезапного очарования окружающего мира, стремящего жить и быть прекрасным даже здесь среди лабиринтов заполненных смогом улиц…
…Остин постепенно пришел к убеждению, что никогда не любил город — ни в этой жизни, ни в прошлой, от которой остались лишь мутные осколки памяти.
Здесь не смешивается, но вступает в неравную борьбу многоликое, часто лживое или неверно истолкованное понятие «цивилизованности» и дух самой природы, насильно привнесенный сюда людьми, насаженный там, где место бездушному камню.
Хотя и он не прав в осуждающих мыслях. Жалко конечно чахлые деревья, страшно от глубокого помрачения хриплого лая цепной дворняги, смешанного с гулом проезжающих неподалеку машин, но без трели ночной птахи, без прохладного аромата листвы, измученной за день, но нашедшей силы подарить остатки своей свежести воздуху мегаполиса, город бы окончательно умер…
Здесь тоже давно не было дождя.
К полуночи Остин отыскал нужный квартал, следуя начерченной Кириллом схеме.
Вокруг понемногу закипала жизнь ночного города и любое предприятие, связанное с пешим перемещением по улицам мегаполиса, приобретало особенный риск: к прохожему, одетому в старые, потрепанные вещи, с одинаковой долей вероятности проявят интерес, как блюстители порядка, так и банды асоциальных уличных сообществ.
Он передвигался осторожно, избегая ярко освещенных мест, стараясь находиться в глубокой тени зданий или следовать маршрутами не восстановленных кварталов.