Чтение онлайн

— Не надо так… он может подумать, что его состояние безнадежно…

Люди разошлись, и в палате воцарилась тишина. Скоро наркоз перестал действовать, и Кабанов снова заметался на койке. Я попыталась отвлечь внимание раненого от боли, стала расспрашивать его о семье. Кабанов с легкой досадой отмахнулся.

— Глупенькая ты. Эта боль почти нестерпима. Я думаю, что не выживу… Но не хочу умирать, ведь я не убил еще ни одного фашиста! Я ничего не успел сделать…

Поздней ночью пришел начальник штаба. Поговорив немного с Кабановым, он обратился к врачу:

— Каков может быть исход?

— Надо немедленно делать переливание крови, у нас в госпитале это невозможно… Может начаться гангрена…

Конец фразы я не перевела на русский, раненый пытливо прислушивался к ответам врача. Наутро следующего дня к постели Кабанова пришли трое: полковник Федосеев, командующий нашей авиацией в Испании Смушкевич и командующий истребительной авиацией Пумпур. Кабанов встретил их равнодушно, но вежливо. Он еще больше осунулся, пожелтел и затих. Казалось, его перестало интересовать, что с ним будет дальше.

— Сегодня или завтра переправим тебя самолетом в Валенсию, там хорошие врачи, — сказал Смушкевич.

Кто бы мог подумать тогда, что всех троих, стоящих сейчас у постели раненого, ждет еще более трагическая судьба… Кабанов умер в тот же день вечером. Я сняла с койки его карточку болезни и отнесла в штаб. Через несколько дней мне сказали: паренек, который его ранил, ушел на фронт. Это напомнило мне, что я тоже засиделась на аэродроме.

В один из зимних вечеров, когда в большом опустевшем зале остались только дежурные, телефонист и я, ко мне подошел заместитель начальника штаба.

— Вы, кажется, хотели на фонт?

— Просилась!

— Завтра за вами приедут, можете собираться.

Я тотчас побежала в свою комнату собираться, хотя вещей никаких и не было. Просто хотелось подержать в руках дорожный плащ и поверить, что все это не сон, что я действительно еду. Мне везло, хотя в моем стремлении попасть на фронт не было логики: я должна буду признаться, что даже стрелять не умею, и моим новым товарищам, возможно, будет со мной нелегко. На другой день рано утром я поехала в город купить то, что, по моему разумению, могло пригодиться на фронте. В штаб вернулась к обеду, но пообедать удалось не сразу: за мной уже приехали. Начальник велел мне идти в гостиную и там ждать. Я очень волновалась: вдруг не возьмут? В зал вошел невысокий молодой человек в армейской форме, с большим маузером у пояса. В его внешности не было ничего примечательного, разве только большие серые глаза. Увидев меня, он помрачнел.

— Опять баба! — нисколько не стесняясь моего присутствия, проговорил он разочарованно. — Не возьму. В штабе мне сказали, что здесь дадут переводчика-мужчину, кажется, его имя Хосе.

— К сожалению, Хосефа… Поговорите со мной все же.

Несколько секунд он стоял молча, как бы обдумывая что-то, потом обратился ко мне с явной досадой:

— Поговорить можно. Без дорог ходить умеете?

— Мы в Дагестане ходили все лето и через перевал…

— А стрелять умеете?

— Да, мы в тире стреляли.

Он неожиданно рассмеялся и, словно примирившись с судьбой, заметил: — А на фронте, знаете ли, стреляют…

— Представьте себе, я так и думала.

— В обморок, случайно, не падаете?

— В обморок случайно не падают, в обморок женщины падают, когда хотят.

Я начинала злиться, но приходилось сдерживаться, ведь все зависело от этого командира: не захочет — не возьмет.

— Ладно, делать нечего, я уже две недели работаю без переводчика, а время горячее, на нашем фронте со дня на день ожидают наступление фашистов… Поедемте, а там будет видно.

— А куда?

— В Малагу.

Мы выехали в тот же вечер и ночью были уже далеко от Альбасете. Машина шла на юг в Андалузию. Хорошо ехать ночью: шоссе свободно, и шофер выжимает из мотора все, на что тот способен. Мой новый начальник, Артур Карлович Спрогис, оказался на редкость неразговорчивым спутником; он только назвал свое имя — Артур, а потом погрузился в какие-то думы, и мне ничего не оставалось, как смотреть в окно или пробовать вздремнуть сидя. О Малаге я почти ничего не знала. Помнила, что есть такое вино — малага, но я его никогда не пробовала. Мне раньше в голову не приходило, что это название связано с именем одного из самых древних городов Европы — некогда финикийской колонией.

Уже вторые сутки дорога и дорога. Начинает болеть спина, мучительно хочется вытянуть ноги, но мы почти нигде не останавливаемся: надо торопиться. К вечеру подъезжаем к небольшому городу. При въезде застава. Документов не спрашивают, но и дальше ехать не позволяют. Я не сразу понимаю, в чем дело.

— У нас есть разрешение министерства!

— Здесь требуется только одно разрешение — местного алькальда.

— Здесь признают только разрешение градоначальника, — поясняю я Артуру.

— Спроси, как к нему проехать, спорить не будем.

Выясняется, что проехать к нему тоже нельзя: алькальд почивает, и до утра нам предлагается ждать, где нам будет угодно, но только не в городе. Командир молча обдумывает положение. Машина стоит. Шофер Паскуаль начал стыдить бойцов заставы, и я уловила, что он несколько раз произнес слово «сеньорита».

Решив поддержать Паскуаля, я выглянула из машины.

— Рубия! — раздалось одобрительное восклицание.

Машина тотчас же тронулась. Оказывается, «блондинка» — это тоже пропуск. В Альмерии Артур все же решил переночевать. Шоферу нужно было дать основательный отдых, но на окраине опять пришлось задержаться: город бомбили. Когда налет кончился, мы выехали на окраину. Бензоколонка и окружающие здания горели. С площади уносили убитых и раненых. Бойцы оттаскивали в стороны изуродованные машины. На рассвете мы снова были в дороге. Теперь шоссе шло по самому берету Средиземного моря. Становилось жарко. К северу тянулись невысокие скалистые горы, покрытые скудной растительностью.

Миновав несколько узких старинных улочек, остановились у одинокого приземистого строения. В темноте не разберешь — не то жилой дом, не то казарма. Оказалось, что здесь размещается разведотряд, которым руководит мой новый начальник. Он коротко предупредил меня об этом и просил больше вопросов не задавать. В дверях часовой. Он бросается к нашей машине с бурными приветствиями, обнимает шофера и протягивает руку Артуру. Все это, конечно, не по уставу, но Артур, видимо, не придает большого значения форме.