Чтение онлайн

На следующее утро после моего приезда его святейшество любезно согласился принять меня, и я нашла, что он сильно изменился. Во время первой встречи шестнадцать месяцев назад у меня создалось впечатление, что он был несколько неуверен в себе и недоверчиво относился к иностранцам. Сейчас он казался более спокойным, и наша встреча была не столько аудиенцией, сколько разговором двух людей на волнующую их тему. Мы говорили в основном о положении беженцев, живущих в Непале, политические проблемы которого создавали для них много специфических сложностей.

После двух счастливых дней в Дели я отправилась в Масури. Путешествие заняло шестнадцать часов — автобусом, поездом, автобусом и, наконец, такси вместе с другими пассажирами из Дехрадуна. На окраине города мне встретился Джигме Таринг, тибетский аристократ родом из Сиккима, руководитель тибетской школы, в которой учатся шестьсот мальчиков и девочек. Он предпочитает, чтобы его называли просто «мистер». Когда в прошлый раз я приезжала в Масури, он был в Сиккиме. Теперь, впервые встретившись, мы сразу узнали друг друга и вместе поехали в Счастливую Долину (так справедливо называется центр местной тибетской общины).

Несмотря на свое знатное происхождение, Джигме Сумчан Вангпо Намгьял Таринг — типичный тибетец: простой, мягкий, с большим чувством юмора. Он и миссис Таринг (она руководит фондом жилищного строительства для тибетцев) — одни из немногих тибетских феодалов, которые считают себя ответственными за судьбы тысяч крестьян, находящихся в изгнании. Логичная точка зрения, хотя и не разделяемая богатыми тибетскими эмигрантами.

В Лхасе Таринги жили возле Поталы, и во время обстрела дворца в марте 1959 года их дом был частично разрушен. Рассказ Тарингов, очевидцев восстания в Лхасе, заинтересовал меня: недавно я прочитала книгу супругов Джелдеров «Своевременный дождь» и у меня создалось впечатление правдоподобности утверждения, будто Потала не подвергалась сильному обстрелу. Однако мистер Таринг перед отъездом из столицы заснял обстрел на кинопленку. Как спокойно заметила миссис Таринг, он рисковал жизнью, понимая, как это важно для разоблачения китайской пропаганды и для истории.

После отъезда его святейшества из летнего дворца 17 марта мистер Таринг два дня оставался в столице, чтобы убедить китайцев в присутствии далай-ламы в городе. Затем Таринг отправился пешком к границе с сопровождающим (сейчас он служит у него поваром). Миссис Таринг также удалось спастись. Однако прошли месяцы, прежде чем супруги узнали о судьбе друг друга.

Нужно отметить что Таринги без колебания последовали в изгнание за далай-ламой. Они даже не пытались взять с собой своих детей и внуков. Впервые услышав их историю два года назад, я в глубине души была несколько поражена «дезертирством», поскольку большинство европейцев в такой ситуации остались бы рядом со своими близкими. Нужно побеседовать несколько часов с Тарингами, чтобы понять, что для них его святейшество — самый дорогой и близкий не как личность, а как живое воплощение Ченрези [7] . Таким образом, жертвовать интересами семьи ради него было для них формой религиозного мученичества. Оба они знали, что в изгнании ему понадобится помощь тех немногочисленных тибетцев, которые получили европейское образование, но при этом сохранили глубокую веру.

Удивительно, что у тибетских буддистов отсутствует враждебное отношение к китайцам. И хотя в рассказах Тарингов о прошлом все-таки проступала горечь, в них не чувствовалось ни малейшего намека на ненависть или гнев. Им было также неприятно проявление подобного рода чувств со стороны более экспансивных европейцев, таких, например, как я. Мне же трудно было удержаться от резких слов. Умение большинства тибетцев отделить зло от его носителей, которым они сострадают как жертвам зла, заставило меня остро почувствовать незрелость тех, кто, как и мы, поддается низменным чувствам.

Я сижу на вокзале, в женской комнате отдыха, и изнемогаю от духоты. Вокруг лежат женщины. Одни расположились прямо на полу или на тюках с постелью, другие устроились на старых продавленных диванах. Две женщины свернулись калачиком на столе, прикрыв лицо краем сари. В настоящий момент ощущаю только одно — я в комнате отдыха какого-то вокзала и вынуждена смириться с неудобствами и душевной усталостью. Судя по тому, что написано на доске объявлений, я в Музаффарпуре, но с таким же успехом могу поверить, что это Уотерфорд или Милан.

Двадцатидевятичасовое путешествие в поезде из Дехрадуна, быстрое по местным понятиям, но самое длительное в моей жизни, было сущим наказанием за мои грехи. В стоимость билета (один фунт восемь шиллингов и четыре пенса) за проезд до Непала входило место на дощатой полке, на которой я проспала довольно спокойно последнюю ночь. Однако к утру поднялся порывистый ветер, гнавший столбы пыли по бесконечно сухой серо-желтой равнине. Эта дьявольская пытка продолжалась до захода солнца. Видимость не превышала сотни ярдов. Горячее небо потемнело от пыли. Грязная маска из пыли и пота покрывала мое лицо. Все утро я просидела в полузабытьи. «Вот настоящие лишения», — думала я. Ведь по сравнению с этим путешествие по Индии на велосипеде — пустяк.

Однако худшее было впереди. В Лакхнау я пересела на другой поезд и оказалась в восьмиместном купе вместе с семнадцатью солдатами-гуркхами [8] , направлявшимися домой на побывку. У них было так много багажа, что сначала мне казалось: они физически не смогут поместиться в купе. Но недаром гуркхов так часто награждали за отвагу: храбро презрев возможность нашей общей гибели от удушья задолго до конца путешествия, они все протиснулись в купе. Сначала они несколько растерялись при виде растрепанной дамы в углу, но тут же пришли к выводу, что лучше всего не обращать на нее никакого внимания. Вскоре я оказалась на девять десятых погребенной под горой тюков с постелями, вещевых мешков, плетеных корзин и жестяных сундуков. Сверху на «пирамиду» взгромоздились два низкорослых быстрых гурунга. Они ловко втиснулись в щель между самым верхним сундуком и крышей вагона и тут же стали играть в кости и курить. Время от времени они бросали мне на голову окурки. Не сомневаюсь, гуркхи — прекрасные люди, но на этот раз я не смогла отдать им должное.

Вскоре мне повезло. Когда поезд остановился на узловой станции, я с большим трудом, вызвав нечто вроде землетрясения и нарушив покой гуркхов и сундуков, выбралась из вагона через окно. Мне необходимо было узнать, где делать пересадку. Я заковыляла по платформе (из-за неудобной позы у меня онемели ноги и руки), озираясь по сторонам и ища глазами кого-нибудь из железнодорожников, способных дать ответ на мой вопрос. Побеседовав с тремя служащими, которые ясно дали понять, что им абсолютно безразлично, куда я попаду — в Калькутту или Катманду, я вдруг увидела на платформе возле вагонов первого класса англичанку и радостно кинулась к ней. Она заверила меня, что до Музаффарпура пересадку делать не надо. Мы разговорились. Узнав, что она возвращается в Дхаран, я спросила:

— Вы знаете бригадного генерала Пули? У меня к нему рекомендательное письмо.

— Еще бы, я его жена! — ответила англичанка.

Через минуту появился сам генерал. После весьма уместного разговора о том, как тесен мир, супруги Пули любезно пригласили меня продолжить путешествие вместе с ними в кондиционированном вагоне. Кажется, я исцелилась, хотя, может быть, и не навсегда, от любви к путешествиям без удобств. Я чуть не кинулась обнимать своих благодетелей.

Сейчас 1 час 45 минут, а поезд в Раксаул, город на непальской границе, отправится не раньше 6 часов утра. Я не сплю, боюсь проспать.