Дева и веретено
Шрифт:
А потом чистый детский голосок раздался с каменной лестницы, громкий и звонкий:
– Ты прядешь? Можно я посмотрю?
– Вы это слышали? – Королева остановилась как вкопанная.
– Надо же! Спящие просыпаются! – сказал рослый гном.
Тут он ошибся. Просыпаться они и не думали.
Зато вставать – вставали. Медленно поднимались они на ноги, делали первые робкие, неуклюжие шаги – и шли дальше, сомнамбулически волоча за собой паутинные шлейфы. Всюду, всюду копилась эта неизбывная паутина.
– А сколько в городе обычно бывает народу? Я имею в виду, человеческого народу, – поинтересовался вдруг самый маленький гном.
– По-разному, – ответила королева. – У нас в королевстве не больше двадцати, ну, тридцати тысяч человек. Этот город будет покрупнее наших. Думаю, тысяч пятьдесят. Или больше. А что?
– Просто все они, кажется, идут за нами, – сказал гном.
Спящие быстро не ходят. Они шатаются, спотыкаются; они ковыляют, как дети, застрявшие в озере сладкой патоки, как старики, угодившие в полную тяжкой, сырой грязи канаву.
Спящие шли к королеве и гномам. Любой гном запросто от них убежал бы; королева бы просто ушла прогулочным шагом. Но… их было так много. Они затопили все улицы, они шли, закутанные в паутину, зажмурив глаза или так закатив их под лоб, что сверкали одни лишь белки. Сонно волоча ноги, люди брели и брели вперед – медленно и неотвратимо.
Королева повернулась и припустила бегом в переулок, а гномы за нею.
– Это как-то непочетно, – проворчал на бегу неважно какой из гномов. – Надо было стоять и драться.
– Нет никакого почета, – прохрипела королева, – в драке с противником, который даже не соображает, что ты здесь. И решительно никакого почета нет в драке с человеком, которому снится огород, рыбалка или давно покойная возлюбленная.
– А поймай они нас, что б они стали делать? – вопросил из-под королевского локтя гном.
– Ты уверен, что хочешь это знать?
– Да, пожалуй, что нет, – рассудил гном.
Они бежали без остановки, пока не выбрались из города по другую сторону и не оставили мост позади.
Уже дюжину лет старуха не поднималась на самую высокую башню замка и никакого понятия не имела, с чего ей взбрело в голову сделать это сегодня. Восхождение выдалось трудное: ее колени и шейка бедра были в том совершенно уверены. Она взбиралась по вьющейся каменной лестнице, и каждая проклятая, так и норовящая вывернуться из-под ног ступенька была форменной пыткой. Никаких перил, ничего, что могло бы внушить крутым ступенькам хоть каплю уважения к преклонным летам. Время от времени старуха останавливалась, тяжело опираясь на палку, переводила дух и снова лезла дальше.
Все тем же единственным своим оружием она воевала с паутиной; густые сети свисали с потолка и ковром укрывали пол. Старуха грозно махала на них клюкой, рвала их и разбрасывала. Пауки бегом спасались на стены.
Да, подъем выдался долгий и трудный, но в конце концов она достигла круглой комнаты на самом верху башни.
Там не было почти ничего: только прялка да табуретка возле прорезного окна, да кровать посредине. Нетленное золото и пурпур пышного ложа еще виднелись под пыльным покрывалом паутины, защищавшим от мира его спящую обитательницу.
Веретено валялось на полу подле табуретки – там, куда упало семьдесят лет назад.
Старуха палкой отодвинула паутину (в воздух взвилась пыль) и уставилась на спящую.
Желтое золото ее волос напоминало о полевых цветах. Губы розовели, как розы, взбиравшиеся по стенам замка. Давно уже дневной свет не заглядывал сюда, и все-таки кожа ее была, будто сливки, и не казалась ни бледной, ни нездоровой.
Грудь девы едва заметно поднималась и опускалась в полутьме.
Старуха подобрала с пола веретено.
– Когда бы проткнула я этим твое проклятущее сердце, краса бы твоя отцвела! Правда ведь, детка, скажи?
Она сделала несколько шагов к спящей деве в пыльном белом платье… и уронила руку.
– Нет. Не могу, не могу. Во имя всех богов, если б я только могла…
С возрастом ее слух изрядно притупился, как и прочие чувства, но тут ей почудились голоса в окрестном лесу. Давненько она не любовалась из окон, как герои и принцы скачут сюда и гибнут, все гибнут в тенетах розовых шипов. И давненько уже ни один – будь он герой или кто – не добирался до самого замка.
– Ага, – сказала она снова вслух (она вообще много чего говорила вслух, да только кому ее было слушать?). – Даже добравшись сюда, они все равно умирают, гибнут и гибнут, крича, в цепких объятиях роз. И ничего не поделать – никому ничего не поделать.
Дровосек, что спал под деревом, полуповаленным полвека назад и вросшим теперь аркой в землю, повернулся к проходящим мимо королеве и гномам:
– Значит, мы берем веретено в одну руку, а нитку – в другую, верно? Ох, и острый же у него конец, как я погляжу! – сообщил он.
Трое разбойников прикорнули посреди того, что осталось от лесной тропинки. Позы у них были весьма причудливы: надо полагать, они сидели в засаде на ветвях нависшего над тропою дерева, да так и рухнули оттуда наземь, когда сонная одурь настигла разом всех троих.
– Мне, между прочим, мама не разрешает прясть, – заявили они в один голос, не просыпаясь.
Один из них, упитанный, что медведь по осени, цапнул подошедшую королеву за лодыжку. Маленький гном, недолго думая, отрубил кисть топором, а королева аккуратно, один за другим, разогнула спящие пальцы. Конечность упала на ковер сухих листьев.