Детство Маврика
Шрифт:
– А вы тоже ищете?
– Я? Нет, - ответил Григорий Савельевич.
– Где я его могу искать? Разве что в твоем пароходе? Так он же не дурак, чтобы сидеть там.
– Конечно, конечно... Зачем ему там сидеть... Но если вам надо, вы можете проверить...
Теперь уже было окончательно ясно, что Ильюша здесь. Довольный тем, что предположения оправдались, что сын благополучно добрался до Зашеиных, Киршбаум, скрывая свою радость, сокрушенно спросил:
– А как ты, такой серьезный человек, не теряющий голову в такие трудные минуты потери своего темнокожего друга, думаешь - найдут его полицейские и казаки?
– Нет! Никогда!
– почти выкрикнул Маврик.
– Ой!
– простонал Киршбаум.
– Ты убиваешь во мне последние надежды. Тут Киршбаум вынул платок и приложил его к своим глазам.
– Жив ли он? Жив ли мой единственный сын?
Чужие слезы и чужое горе могли заставить Маврика сделать все. И он, не удержавшись, сказал:
– Ильюша жив!
Тогда Григорий Савельевич задал вопрос, который сам по себе напрашивался:
– А ты откуда знаешь?
– Я?.. Я?
– стал заикаться Маврик.
– Я так думаю.
– И я думаю точно так же, - поддержала племянника Екатерина Матвеевна, не желавшая, чтобы он выболтал тайну.
– Я также уверена, что Ильюшу не найдет никакая полиция и он будет скрываться до тех пор, пока вы, Григорий Савельевич, не переедете на Песчаную улицу.
– Да!
– крикнул Маврик и убежал, забыв о нитках, за которыми он приходил.
Вскоре ушел Киршбаум, довольный, что его сын проживет у Екатерины Матвеевны до понедельника следующей недели, когда Киршбаумы переберутся на Песчаную улицу.
Вечером Маврик попросил разрешения у тети Кати переночевать в пароходе. И это разрешение было получено. А утром Екатерина Матвеевна спросила Маврика:
– Мавруша, ты, кажется, что-то скрываешь от меня? Неужели ты не доверяешь мне своих тайн?
– Свои доверяю. А чужие я не должен... Я не могу доверять их никому...
Тетя Катя не стала спорить. А Маврику очень хотелось раскрыть тайну, и он сказал:
– Но если ты поклянешься на мече, я тебе расскажу все.
– Конечно, поклянусь. Неси меч.
И меч был принесен. И на его рукоять была положена рука дававшей клятву, затем повторены слова, сказанные Мавриком:
– "Меч, меч, тебе голову сечь тому, кто клятву нарушит, на море, на суше, на земле и под землей, на воде и под водой и всюду, везде, и даже во сне".
– Теперь целуй меч, - потребовал Маврик.
Екатерина Матвеевна сделала вид, что прикоснулась губами к мечу, после чего Маврик объявил:
– Илья сидит у нас в пароходе.
– Какое счастье! Какая приятная новость! Зови его сейчас же пить чай...
Маврик помчался за Ильюшей и Санчиком.
После чая Екатерина Матвеевна посоветовала Ильюше переселиться из парохода в дом и очень серьезно предложила ему свою маскарадную, с кружевами, закрывающими все лицо вместе с подбородком, маску, он должен носить ее при себе и тотчас же надеть, если появится кто-то из тех, от кого нужно скрывать свое лицо.
Это было так неожиданно, так хорошо, что лучшего невозможно придумать. Теперь Маврик и Санчик могут сказать всем ребятам, что у них скрывается черная маска без имени и без фамилии.
Ильюша, поняв, как это таинственно, сразу же после чая надел маску, и все ребята на улице спрашивали: кто это, кто?
А вечером, когда снова появился Григорий Савельевич, Ильюша прошел мимо него, и ему, родному отцу, даже в голову не пришло, что это его родной сын, которого он так ищет и которому он все простил. Как недогадливы бывают иногда такие взрослые и такие умные люди...
Вскоре был закончен долгожданный ремонт. Во флигеле пробит вход с улицы. Над входом большая вывеска. А на вывеске золотыми буквами написано:
ШТЕМПЕЛЯ И ПЕЧАТИ
Заказы пока не выполнялись, а лишь принимались Анной Семеновной. Сам Киршбаум уехал в Пермь за шрифтами, сырой резиной и оборудованием.
Ильюша явился на Песчаную улицу в маске, чтобы заказать штемпель с таинственными буквами МИС. Этими тремя буквами, соединенными в одно слово, начинались имена трех товарищей, трех верных друзей. И когда заказ на штемпель был принят, Ильюша сбросил плащ, который до этого был накидкой тети Кати, и снял маску.
Санчик и Маврик, стоявшие за дверью, знали, что с Анной Семеновной будет плохо, захватили с собой нашатырный спирт и, появившись в мастерской, привели ее в чувство.
Дочери тети Лары визжали от радости, а Фаня, изображая из себя красавицу Несмеяну, даже не улыбнулась. Не много ли ты берешь на себя, Фаина, не хочешь ли ты, чтобы тебе положили под подушку незаклеенный конверт с муравьями и с буквами МИС или напустили в твои чулки живых лягушек? Интересно посмотреть, какое красивое будет у тебя лицо, когда ты утром будешь надевать на свои танцевальные ноги розовые чулки. Благодари бога, что сегодня Маврику и Санчику не до лягушек и не до тебя, слишком старшая и слишком умная Фаня. Есть поважнее дела...
Наступил сенокос. Бабушка Маврика настояла, чтобы внук пожил на кумынинском покосе два-три денька. Поучился грести сено. Екатерина Семеновна, любя и холя внука, не хотела, чтобы он вырос квелым цветком. Кумынины согласились взять Маврика и Санчика грести сено, поэтому нужно было спешить. Их ждали.
У Кумыниных нашлись маленькие грабельки. Маленькие грабельки вместе с большими и вместе с острыми косами положили на телегу. На телеге поехали младшие девочки с матерью, а остальные пошли пешком.