Шрифт:
Элмор Леонард Деньги — не проблема
Джеки Фарбер посвящается
1
Церковь стала могилой для сорока семи человеческих тел, истлевших в течение пяти лет на бетонном полу, хотя вовсе не здесь их прошила очередь из «Калашникова» или искромсал нож. Скамьи сдвинули в сторону, и тела мужчин, женщин и совсем маленьких детей собрали вместе. Черепа, позвонки, берцовые кости, фрагменты одежды, присохшие к мумифицированным останкам, лежали в ряд. У многих жертв недоставало конечностей — их растащили бродячие собаки.
Поскольку живые не переступали больше порога церкви, отец Терри Данн принимал исповедь во дворе своего дома, под сенью старых сосен и серебристых эвкалиптов.
— Простите, святой отец, ибо я согрешил. В последний раз я был на исповеди два месяца назад. С тех пор я согрешил с женщиной из Гисени, три раза. А больше ничего не делал.
Они тщательно прожевывали английские слова — подобное произношение, думал Терри, можно встретить только в Африке. Он накладывал на распутников епитимью: десять «Отче наш» и десять «Богородица Дева», кающийся читал что-то вроде покаянной молитвы, и Терри отпускал его с миром, напутствуя любить Господа и более не грешить.
— Простите, отче, ибо я согрешил. Я давно не был на исповеди, но не по своей вине, ведь не повсюду встретишь исповедника. Грех мой в том, что я украл козу в Нундо, чтобы накормить семью. Моя женушка потушила ее с картошкой и перцем.
— Вчера за ужином, — заметил Терри, — я сказал экономке, что тушеная козлятина нравилась бы мне гораздо больше, не будь она такой чертовски костлявой.
— Простите, отче? — смутился козокрад.
— Когда ее ешь, у тебя набивается полный рот мелких острых костей, — пояснил Терри и назначил грешнику десять «Отче наш» и десять «Богородиц». Это была привычная епитимья.
Некоторые приходили за советом.
— Благословите, отче, я еще не согрешил, я только думаю о грехе. Я видел одного из тех людей, что убили мою семью. Он вернулся. Один из милицейского отряда, хуту. Он вернулся из лагеря беженцев в Гома. Я хочу его убить, но не хочу идти в тюрьму и в ад тоже не хочу. Можете вы упросить Бога простить меня прежде, чем я его убью?
— Не думаю, что Он на это согласится, — отвечал Терри. — Самое лучшее, что ты можешь сделать, — сообщить об этом парне в комендатуру и пообещать свидетельствовать против него в суде.
Потенциальный убийца заметил:
— Отче, когда до этого дойдет? Я читал в «Имвахо», что в тюрьмах сто двадцать четыре тысячи заключенных дожидаются суда. Через сколько же лет дойдет очередь до того, который убил мою семью? В «Имвахо» пишут, что понадобится двести лет, чтобы всех их осудить.
— А парень этот крепче тебя? — спросил Терри.
— Нет, он хуту.
— Подойди к нему, — посоветовал Терри, — и вмажь ему по зубам со всей силы, камнем. Тебе сразу полегчает. А теперь покайся в том, что ты готов был сделать, и выброси это из головы.
Терри мог предложить только временное облегчение, но изменить их жизнь он никак не мог.
Кающиеся опускались коленями на скамью и видели его профиль сквозь затянутую марлей ширму. Преподобный Терри Данн, молодой человек с бородкой, сидел на плетеном стуле в белой сутане. По обе стороны ширмы взгляду открывался двор, заросший кустарником и сорняками, и дорога, что вела в деревушку Арисимби. Исповедь он обычно проводил только раз в неделю, а мессу служил в школе, несколько раз в году — на Рождество, на Пасху и по случаю чьей-нибудь кончины. Епископ Руандез из городка Нундо, расположенного в девяти милях вверх по дороге, прислал отцу Данну письмо с приглашением приехать и отчитаться о проделанной работе.
Он отправился туда в старом желтом микроавтобусе «вольво», который принадлежал еще его предшественнику, и оказался в кабинете епископа между африканскими идолами и плетеными корзинками, с кожаным диваном и креслами, покрытыми накидками в форме звездочек, с репродукцией на стене «Тайной вечери» Леонардо и фотографией, запечатлевшей епископа вдвоем со святейшим папой. Терри был в сутане. Епископ, одетый в белый свитер, спросил его, не пытается ли он учредить в лоне церкви новую секту. Терри ответил, что нет. У него были личные причины, не позволявшие ему работать полноценно, но он предпочел о них умолчать. Сказал он епископу следующее:
— Вы вправе связаться с руководством миссии Святого Мартина в заливе Сент-Луис, штат Миссисипи, и потребовать моей замены, но, если вы так поступите, дай вам Бог удачи. В наши дни молодые люди отнюдь не ломятся в двери семинарии.
С тех пор прошло несколько лет. Когда Терри уходил, епископ скорбно качал головой ему вслед. А Терри продолжал жить как жил.
Этим вечером скамеечка для молитвы стояла под тростниковым навесом, тянувшимся через весь двор от дома священника. Голос, звучавший чуть громче шума дождя, забормотал:
— Простите, отче, ибо я согрешил. — И продолжил с ходу: — Еще мальчиком я убил семерых человек, и еще мы убивали инъензи, тараканов. Я убил четверых в церкви, когда вы служили там мессу, и вы видели, как это произошло. Мы убили пятьсот человек в Нундо, потом пришли сюда и убили, я думаю, человек сто в этой самой деревне, прежде чем все разбежались.
Терри продолжал созерцать двор, спускавшийся к потемневшей от дождя глинистой дороге.
— И убили еще нескольких человек на шоссе у пропускного пункта, где мы останавливали водителей и проверяли документы. Некоторых мы уводили в кусты и там убивали.
Человек замолчал. Терри ждал. Этот парень не каялся в грехах, он хвастался содеянным.
— Вы меня слышите, отче?
— Продолжай, — сказал Терри, ему было интересно, к чему ведет этот тип.
— Могу сказать, что скоро умрут и другие. Откуда мне это известно? Я — ясновидящий, отче. В видениях Святая Дева велит мне делать это — убивать инъензи. Вот я все вам рассказал, а вам нечего ответить. Да?
Терри молчал. Голос, в котором временами слышались визгливые нотки, был смутно ему знаком.