Чтение онлайн

— Кто бы говорил! Знаешь присказку: "Снять с языка демона"?

— А у нас говорят: "Язык у людей, что ветер — подует в одно ухо, а песок ищи в другом".

Хатум хлопнул ладонями по голым коленям.

— Хорошо сказано! Так что ты хочешь, чтобы я увидел?

Бахмати задумался.

Взгляд его ушел в перекрестье ветвей и выше, к звезде Галил, еще названной Путеводною. С вопросом не следовало торопиться. Задашь неправильный, день потеряешь зря. Задашь сложный, вряд ли услышишь простой ответ.

Тяжело с людьми.

Союн — Отец всего сущего — создал их обманчиво-слабыми. Но слепому гончарному мастеру дал вдруг способность зреть.

— Кабирра, — сказал Бахмати. — Что там произошло?

— Это прошлое, — чуть двинул бровью Хатум. — Не хочешь спросить о будущем?

— А разве будущее неизменно?

— Будущее — это бархан. Сегодня одно, завтра другое. Песок из людей и демонов — всегда песок, но как его надует ветер истории никому не известно.

— Тебе бы, гончар, акыды петь, — усмехнулся Бахмати.

— А я и пою, — сказал Хатум. — Когда никто не слышит. Выхожу ночью и пою.

— Еще Зафира позови.

— Не хочу лишать людей и так хрупкого сна.

Они посмеялись.

— Кабирра, значит, — посерьезнел Хатум. — В какой стороне?

— За Темными горами Эль-Фаруна, на северо-западе.

— Фирузцы к ним, кажется, месяц назад большим караваном ушли. Или не к ним?

— К ним и дальше, в долину Зейнаб, к Самхарде, Думману, Великой Порте.

— Все, молчи.

Лицо гончарного мастера застыло, став достойным зубила знаменитого камнетеса Шивара ас-Мактубы. Скулы, губы, слепые глаза. Молния морщины, раскалывающая лоб. Камень темный, но на белки пошло немного слюды.

— Странно.

Невидимое зубило добавило Хатуму узкую впадинку в уголке глаза. Словно он слегка прищурился, рассматривая неясную картину. Так дети пытаются угадать отцов в проступающих из пылевого облака фигурах.

Бахмати стиснул в кулаке персиковую косточку.

— Странно, — повторил гончар.

Он резко откинулся назад, едва не задев затылком ствол дерева. Невидящий взгляд его устремился вверх, рот приоткрылся. Дрожь пошла по плечам, по рукам, скрипнула скамья, пятки выбили углубления в плотной земле.

Несколько мгновений Бахмати наблюдал дикий танец мышц и сухожилий, шевеление кожи, щелчки суставов. Затем все прекратилось.

Хатум вдруг выдохнул, будто пропустил удар в средоточие. Тело сложилось к коленям, руки мертво повисли.

Ни дыхания, ни биения сердца.

Но не успел Бахмати испугаться, как гончар вновь запрокинул голову и выплюнул в ночное небо:

— Кашанцог!

От имени дохнуло могильным холодом.

Хатум же обмяк и навалился на Бахмати, царапая-тиская полу халата. Слюна изо рта увлажнила демону шею.

— Кашанцог.

— Это все? — Бахмати, морщась, вернул слепого гончара на его место.

Хатум устало кивнул. Бахмати щелчком отправил персиковую косточку в один из кувшинов. Не попал.

— Этого мало для уговора.

— Сейчас, — поднял руку Хатум. — Погоди… Я не увидел Кабирры.

— То есть?

— Мне не дали увидеть ее. Я пытался, но меня вышвырнули вон. Как букашку. Я только спросил: "Кто?", и мне ответили…

— Кашанцог, — закончил за слепого Бахмати.

Хатум неуверенно нащупал плечо ночного собеседника и поднялся.

— Я пойду.

Он добирался до дверей дома так, словно неожиданно забыл, где и что расположено. Сухие пальцы, ткнувшись в стену, осторожно повели невидимую линию.

— Я не знаю этого имени, — сказал Бахмати в узкую спину.

Гончар на мгновение замер.

— Странно, — в третий раз произнес он и канул в проеме.

Бахмати остался сидеть.

Запахи ночи звучали уже приглушенно. Тонкая рассветная полоска наметилась над плоскими крышами. Пахло будущим зноем.

Надо бы поспать, подумал Бахмати.

Собственно, он не умел спать как все люди, но научился впадать в сладкое оцепенение. Там проживалось прошлое, и дни, и годы, и тягучие, как барханы в безветренный полдень десятилетия, но все было по-другому. Тахир-бечум проигрывал каждый раз, а Айги-цетен… Айги-цетен танцевала для него, как умеют только смешливые огни над ночными песками. Айги — значит, огненная.

Почему он так устроен, что не может забыть?

Люди вот могут. Спроси любого старика, что он делал вчера — не ответит. Спроси любого о дне, прошедшем годы назад — не вспомнит.

Айги-цетен смеялась, глаза ее звали: иди, сразись, покажи, что достоин, ты же храбрый, милый мой Бахма?

Хватит!

Удар по щеке отрезвил. Не о том думаю, сказал себе Бахмати. Прошлое давно под песком. Рой не рой — наткнешься лишь на мертвого караванщика. Даже люди говорят: не ищи сокровища, утерянного в пустыне.

А Кабирра не видна…

Он поднялся, затем легко запрыгнул на крышу, с нее перескочил на стену, возведенную Обейди и его сыновьями. Дом Обейди, длинный, с пристройками, так как в нем жили целых четыре семьи, Бахмати тоже пересек поверху, невольно прислушиваясь к детскому плачу в дальнем углу. А, мимо дела, вот уже проснулись, вот уже дали грудь. Нет плача, одно чмоканье.

Кашанцог.

Не простое было имя. Напоминало о древних ойгонах, каннахах, Старших, когда-то восставших против айхоров Союна и низвергнутых вниз, в подземные огонь и тьму.