Дантон
Шрифт:
События несравнимо более широкого масштаба складывались так, что Дантону, в недалеком прошлом баловню судьбы, приходилось переосмысливать свои убеждения, взгляды и поступки.
В прежние времена говорили: все дороги ведут в Рим.
В апреле 1789 года можно было сказать: все дороги ведут в Версаль.
На Версаль – королевскую резиденцию, в одном из дворцов которой предстояло заседать Генеральным штатам, – отныне были устремлены взоры нации.
Жители городов, местечек и деревень в наказах депутатам изливали свои жалобы и слезы. Но не только жалобы. Не только слезы.
Люди требовали.
Там, в Версале, должны были утвердить меры, направленные к облегчению участи народа.
Там, в Версале, должна была окончить свои дни старая Франция, страна вековых привилегий, государство, в котором двести тысяч попов и дворян выжимали соки из двадцати пяти миллионов остальных граждан, принадлежавших к податному сословию.
Но старая Франция также уповала на Версаль, свой город-символ, любимое детище короля-солнца. Благородные господа, еще недавно фрондировавшие против абсолютной монархии, теперь посылали своих представителей, чтобы поприжать хвост всем этим мужикам и торговцам, чтобы отстоять исключительное положение дворянства и церкви.
Пятого мая в торжественной обстановке состоялось открытие Генеральных штатов.
С великим нетерпением и живейшим интересом депутаты третьего сословия приготовились выслушать тронную речь своего короля. Они ждали, что Людовик XVI расскажет им о внутренних трудностях в государстве и о тех средствах, с помощью которых их можно ослабить. Они ждали приглашения к законодательной работе.
Их ожидания были обмануты.
Монарх в первой же фразе напомнил, что «безраздельно повелевает нацией». Ни словом не обмолвившись о реформах, он заявил, что сохранит неприкосновенными свою власть и принципы абсолютной монархии. Предостерегая депутатов от склонности к «опасным новшествам», он указал, что основная задача Штатов – помочь установлению порядка в финансах.
Короче говоря, от Штатов требовали одобрения новых налогов.
Эту же мысль с большей обстоятельностью развил хранитель печати де Барантен, как и король, энергично протестовавший против «пагубных мечтаний».
Оставался доклад Неккера.
Жак Неккер, генеральный контролер финансов, фактически первый министр Людовика XVI, в это время был весьма популярен. Король, некогда давший ему отставку, согласился вернуть его к власти лишь в результате энергичного нажима общественного мнения. Ожидали, что Неккер-то уж обязательно скажет о главном.
Пустая надежда. Очевидно, министр в своем трехчасовом докладе не захотел или не посмел идти вразрез с требованиями короля.
Позиция двора четко определилась.
Когда правительство дало согласие на созыв Генеральных штатов, оно рассчитывало сыграть лишь одну из обычных «представительных» комедий: что не удалось с нотаблями и парламентом, то, по мысли царедворцев, должно было обязательно выйти со Штатами.
Во времена далекого средневековья Генеральные штаты являлись сословным органом, дававшим королю разрешение на сбор экстренного налога. Избранники трех сословий – духовенства, дворянства и горожан – обычно, покряхтев, утверждали требуемый налог, после чего послушно расходились.
Но сиятельные господа не учли одного: что было возможно в XIV веке, оказалось совершенно несбыточным в XVIII, тем более в момент острого внутреннего кризиса, потрясавшего страну.
Третье сословие в Штатах 1789 года было представлено почти исключительно крупной буржуазией.
Однако депутаты буржуазии чувствовали за собой поддержку всей нации, а потому и говорили языком нации. Вместо того чтобы вотировать налог и тихо разойтись, они смело провозгласили себя Национальным учредительным собранием, поясняя, что ставят целью учреждение нового строя и выработку конституции.
Такое поведение многим показалось чересчур смелым.
Безрассудно смелым показалось оно на первых порах и Жоржу Дантону.
Дантон с интересом следил за новостями из Версаля. Он был поражен всем происходившим. Он ждал со дня на день: вот король вознегодует, прикажет – и гвардейцы разгонят самозванное «собрание», а вожаков упрячут в тюрьму.
Но король не приказал.
Напротив, он санкционировал самоуправство буржуазии, а депутаты привилегированных, хотя и не без сопротивления, присоединились к самозванцам…
Становилось ясно, что король не разогнал осмелевших податных не потому, что не пожелал, а потому, что не смог. А не смог оттого, что за депутатами третьего сословия стояла вся Франция.
Эти соображения медленно и трудно доходили до сознания Дантона, но когда дошли, угнездились достаточно прочно.
И потомок шампанских землепашцев понял, что дни абсолютной монархии сочтены. Понял он и другое.
Сейчас нужно выбирать, выбирать быстро и определенно. Ибо вопрос стоит так: с кем ты, Дантон? С теми, кто тебе покровительствует, но кто чужд и обречен, или с теми, из чьей среды ты сам вышел и кто одержит победу?
Дантон был сыном третьего сословия. Интересы этого сословия были его интересами.
Он занял место в шеренге борцов. И его могучий голос, еще недавно предостерегавший от революции, теперь предостерегал от неверия в революцию:
– Не сомневайтесь: трон будет низвергнут, и ваше общество погибнет. Задумайтесь-ка получше над этим!
В июльские дни 1789 года, смешавшись с ревущей толпой парижан, Жорж Дантон вдруг прозрел, прозрел настолько, что на какой-то момент оказался пророком…
Дни перелома
Три дня сыграли особенно большую роль в выяснении дальнейшего пути Дантона.
Двенадцатого июля он наблюдал и слушал.
Тринадцатого – вмешался в ход событий.
Четырнадцатого – твердо и окончательно определил в них свои позиции.
А после четырнадцатого возврата к прежнему быть уже не могло ни для абсолютной монархии, ни для господина д'Антона.
Ибо в этот день великая революция нанесла старому миру первый сокрушительный удар.