Corona Borealis, Саген Александра

Corona Borealis

на обложку

Саген Александра

Шрифт:

empty-line/>

– Зато мне будет легче.

– Нет, не будет, - она посмотрела на меня влажными от сочувствия глазами, тёмными и большими, как у уральской ведьмы из бабкиной сказки.
– Тебе чуждо насилие.

Зло щурясь на обожженную руку, я не ответил. "Этого уж ты не знаешь, - думал я.
– Чуждо или нет, но людей я ненавижу. Скоро я сам начну травить их и ставить на них удавки". Хотя надо признать, что в чём-то Алиса была права. Она всегда в чём-то права. Всё же она знает меня лучше других, лучше тех немногих, кто меня вообще знает. Двенадцать лет крепкой дружбы до прозрачности истончили нас друг для друга.

– Не люблю чувствовать себя беспомощным, - ожесточённо сказал я.
– Когда я ничего не могу сделать, мне нужно направить злобу хоть куда-нибудь. Даже если этот старый чёрт невиновен, я всё равно буду его ненавидеть, иначе меня разорвёт изнутри!

Алиса остановилась, и в её блестящих глазах отразились облака.

– Такое осеннее небо, - прошептала она.

– Что?

– Небо. Как осенью.

Я непонимающе уставился на неё.

– Небо никогда не врёт, - продолжила Алиса.
– Сейчас тепло, и можно даже подумать, что июль. Стрекочут кузнечики, нагревается песок, ветер южный. Но стоит посмотреть на небо, как тут же понимаешь, что август подходит к концу, - она повернулась ко мне, и ветер качнул тёмную прядь у её острой скулы.
– Пошли на поле?

Стыд, горький и горячий, пролился мне в носоглотку, обжигая слизистую, заливая щёки и уши краской. Я понял, что перегнул палку, но Алиса, как чаще всего бывало в такие минуты, легко сбила вектор над моей головой и тем самым закрыла тему. Посмотрев в её нежное лицо, я едва не отвернулся, но заставил себя кивнуть в ответ.

Раньше мы очень часто ходили на поле. Нам, глупым тогда детям, это было не страшно - мы не боялись клещей, а они по какой-то странной удаче нас не кусали. Сейчас же, поумнев и узнав, чем такие прогулки чреваты, мы остерегались высокой травы.

Ныне же, в августе, трава была скошена и пылала насыщенной зеленью.

Поле было замечательным местом. Широкое, окаймлённое рощами, с плавными холмами и медовым тысячелистником на них, оно тянулось вдоль деревни и навевало мысли о крыльях и воле. У восточного его края, где за зарослями ив начиналось болото, стояли наши Руины - парочка столбов из белого кирпича. На них мы любили сидеть и рисовать акварелью лет пять-шесть назад; у меня даже сохранились эти рисунки.

Пока мы медленно, не сговариваясь, шли к Руинам, мимо нас пролетела стайка маленьких птичек, взмыла в небо, издавая тонкие звуки, похожие на писк котят. Мы с Алисой так и называли этих птиц - котята, и я, честно говоря, понятия не имею, как они называются на самом деле. Алиса, кажется, знала, но я каждый раз забывал её спросить.

У Руин Алиса запрыгнула на самый короткий столб и встала, раскинув по тёплому ветру руки и подставив ему лицо. Я с улыбкой наблюдал, как она слегка покачивается, будто в такт какой-то песенке, и как смотрит в бескрайние небеса, сливаясь с ними.

– Когда я улечу, будешь по мне скучать?
– вдруг спросила она.

Я перестал улыбаться.

– Какое-то время, - ответил я.

Алиса кивнула, чуть качнувшись на носке.

– Понимаю, - мягко пропела она.
– Мой папа так же говорит. У людей ведь есть дела, нельзя постоянно и беспрерывно по кому-то скучать.