Чтение онлайн

— Айда на реку, — предложил мальчишка.

— Пошли, — радостно сказал я, но сейчас же спохватился: «Отец просил погулять только немного. И вообще он пришел какой-то странный, хмурый. О чем они разговаривают? Опять ссорятся?»

— Нет, я не пойду с вами, мне домой нужно.

Мальчишка и девчонка убежали, а я направился к дому.

Он стоял немного в стороне от всех других домов. Сугробы снега окружали его со всех сторон. Он показался мне на этот раз очень маленьким, низким, похожим на скворечник.

Когда я вошел в комнату, отец был уже в полушубке. Он взял меня на руки, невесело улыбнулся и сказал:

— Я уезжаю. Не забывай меня, мальчик. Вот заработаю побольше денег, вернусь, тогда мы заживем…

— Ладно уж. Ты хоть на гостинцы ему присылай, — грустно сказала мать.

Отец нахмурился, сдвинул морщины на лбу, бережно посадил меня на стул, взял вещевой мешок.

— Ну, не поминайте лихом, — сказал он и, не надев шапку, быстро скрылся за дверью — большой, сутулый, в белом полушубке. Мать пошла за ним следом, а я остался в комнате, не зная, что делать, как вести себя. Я даже не спрыгнул со стула, не посмотрел в окно, и у меня никогда прежде не было такого смутного горького чувства.

Отец уехал от нас далеко и надолго. Очень редко приходили от него письма, он звал нас к себе. Когда мать читала письма, покачивала головой, говорила:

— Бродяга ты, бродяга. Что мы там у тебя станем делать? Маяться? Нет уж, поживи один, образумься.

Мы, наверное, еще очень долго не встретились бы с отцом, если бы не началась война.

К отцу на пироги

Дул пронизывающий ветер, косо летел влажный снег, когда мы с матерью оказались на сумрачном берегу Ладожского озера. По небу шарили яркие и длинные лучи прожекторов, а в вышине гудели самолеты. По всему берегу, насколько можно было разглядеть, сидели, стояли, бегали и суетились люди. Кто-то кого-то искал, кому-то что-то было очень нужно, все друг у друга о чем-то спрашивали, друг другу жаловались, но чаще всего передавалась от одного людского островка к другому то радостная, то устрашающая весть о барже, на которой перевозили всех через Ладогу. Когда нам сообщили полушепотом, что баржу разбило снарядом, а все пассажиры потонули, мать крепко обняла меня, прижала к себе.

— Болтают всякую ерунду. Ты не бойся, мой мальчик, мы обязательно приедем к папе.

— Конечно, мама. Еще немного потерпим — и все будет хорошо, — как можно более бодро и спокойно постарался ответить я.

По рукам матери, которые лежали у меня на плечах, по ее голове и выражению глаз я понял, что она очень просит меня как бы повзрослеть и выдержать все это — режущий ветер, черные суетящиеся толпы людей, надвигающуюся ночь и страшную весть о барже. И еще все неведомое, что ожидает нас там, впереди.

— Скоро приедут вагонетки с вещами, — сказала мать. — Там у нас еда: сухари, сало — поедим как следует.

Мы сидели на чужом чемодане, недалеко от прибрежного соснового леса, сбившись в кружок вместе с семьей нашей попутчицы тети Глафиры.

— Когда повалит народ, давай вместе толкаться, не то напрочь тебя откинут, — властным баском сказала она.

Тетя Глаша была коротконогая, могучая женщина. Плечи у нее были широченные, руки крепкие, лицо красное, а на губе черные усики. Ходила она вперевалочку, но быстро. Смело прикрикивала на мужчин, резко обрывала женщин. Она увозила в тыл сына Ваню, толстого, меланхоличного мальчишку моего возраста, и совсем старого беззубого дедушку Федора. Мы с мамой чем-то приглянулись тете Глаше, и она взяла нас под свое покровительство.

— Во всяком деле ты только знай меня держись, — советовала она маме. — Чего уж только чего я не перевидела: и пахать довелось, и стирала я на всю артель, и свиней резала, а вот теперь и войну одолеть надо. Ты, Полина, я гляжу, не дюжая, легкая, что мой старик. Тебя всякий щелчком обидит.

Мать виновато улыбалась, а я смотрел на нее и видел, что она действительно очень худенькая. В своем легком демисезонном пальто, в ботах на высоком каблуке, — ну совсем как девочка.

Еще издали послышался гул голосов. Все вокруг нас забеспокоились, заторопились к воде. Это вдоль берега медленно поползли вагонетки, доверху груженные тюками и чемоданами.

— Давай! — крикнула маме тетя Глаша и рванулась, как на штурм.

Возле вагонеток началась давка, послышались крики, плачь, ругань.

— Не смотри, — прошамкал дедушка Федор. — Иди-ко сюда, в охотники поиграем.

Дед сидел на деревянном ящике, подставив ветру свою сгорбленную спину в старой солдатской шинели. К ногам дедушки жался Ваня, озябший, неразговорчивый, с насупленным, настороженным взглядом. Он время от времени протяжно повторял одну и ту же фразу: «Деда, а деда, дай дробинку».

— А ты что — охотник? — всякий раз спрашивал дедушка.

И так же всякий раз Ваня отвечал:

— Да, самый наилучший.

— Ну, коли наилучший, дробина нужна, — деловито отвечал дедушка и начинал шарить по своим карманам.

Ваня завороженно смотрел на каждое движение деда, проглатывал слюни. Наконец корявая морщинистая рука доставала из дальнего внутреннего кармана металлическую банку из-под монпансье. Желтые ногти поддевали края банки, и, когда приподнималась крышка, Ваня выставлял замерзшие руки, складывал их в пригоршню и зачарованно ждал, когда дедушка с хитрецой спросит:

— Тебе, Ваня, дробь на медведя али на белку?

— Не, мне цельную щепоть, чтоб птицу влет сшибать, — деловито отвечает Ваня.

— Перехитрил, — добродушно ухмыляется дедушка, — перехитрил, чертенок. Ну, коли так, бери. Вот те щепоть.

Дедушка осторожно берет из банки несколько крошечных кусочков сахара, мелко раскрошенных сухарей, подает их внуку в пригоршню.

Ваня погружает лицо между своими ладонями, берет губами «дробь» и ненадолго успокаивается.

— Ну, мои охотнички, на кого идти собрались, на медведя или на белку? — спросил дедушка, сам начиная игру, когда я присел возле его ноги, рядом с Ваней. А когда в рот ко мне попали горьковатые крошки сухаря и белые острые осколки комкового сахара и мы с Ваней стали дружно почмокивать, дед Федор спросил меня:

— Значит, ты, сынок, к бате едешь?

— Да, к папе, — ответил я не без гордости.

— Он, значит, не на фронте?

— Нет, — сказал я и почувствовал неловкость. — Он заводы строит, — поторопился я добавить.

— Хорошее дело. Знать, особо нужный человек.

Мне очень понравилось, что мой папа особо нужный человек, и я прихвастнул:

— Он каждый вечер ест пироги с вареньем. Он в письме нам написал.

— Неужто есть еще такое? — восхищенно сказал дедушка.

Ваня уставился на меня маленькими озябшими глазками, и впервые я не увидел в них уныния.