Чтение онлайн

— Ляхи сильно теснят народ. Католики проклятые, веру нашу православную в грязи валяют! — не к месту, но к общему одобрению вставил уважаемый за правдолюбие Красун.

— Да что там ляхи? Далеко ляхи, в самой Варшаве. Евреи, приспешники их, что среди нас живут, они украинскую кровь пьют! — резонно возразил наблюдательный Сологуб.

— И то верно, — согласился Красун, — крестьяне стонут: у одного Хаим корову увел за неуплаченный долг, другому Мойша запретил без спросу рыбу в реке ловить, а арендатор Янкель держит ключи от святой церкви и на нашей чистой вере наживается!

— В воду их, грязное племя, в огонь! — вскричал разгоряченный Милован.

— Еврей хоть и жаден, да как без него? Разве наш пахарь без еврейского указа на работу поднимется? Запьется да загуляется! — раздался голос Зиновия, дебютанта среди казацкой братии, спорщика, не явившего пока доказательств доблести.

— Да ведь ясно, как день божий, евреи нас и опаивают, чтоб легче грабить было! Защитник нашелся! — закричал Милован, и кулаки его сжались.

— Разобраться бы, кто этот субчик и откуда взялся? — пробурчал Сологуб, враждебно зыркнув на Зиновия.

— Эй, братва, чего раскипятились? За брехней веселье забыли! А ну, Зиновий, наливай-ка горилку в чарки, да пополней! — скомандовал новичку Ефрем.

3

Евдокия и Иванка сидят в светлице друг против друга, прядут, грустят, думают обо всем, молчат, говорят.

Хорош дом у Ефрема, и светлица хороша. Стены гладко-гладко вымазаны глиной, а поверх глины выбелены, да так ярко, что белизной слепят глаза, добавляют света в комнате. Пол тоже глиняный, чисто выметен, ни соринки не на йдешь — никак две женщины в доме! Печь велика, выложена цветными изразцами. По стенам развешаны боевые трофеи — гордость хозяина — оружие, амуниция, сбруя. Окна маленькие, стекла матовые. Иконы в красном углу.

Евдокия нарушила молчание, тихо пропела:

“Ой, черные бровенята, лыхо мини з вами —

Не хочете ночеваты ни ноченьки сами.“

Тоска об ушедшем в поход возлюбленном шепчет и кричит в песнях любой казачки. Евдокия сидит за прялкой и тянет нить, и думает о прожитой с Ефремом жизни, что оставила позади свой серединный перевал, и вилась, как эта самая нить, которая вьется сейчас в руках ее и, слабая, все грозит оборваться. Она подняла глаза на дочь.

Иванка, голубоглазая и светловолосая, тонкая и стройная, юное создание славянской красоты, с любопытством и сочувствием глядела на мать.

— О чем поешь, мама?

— О жизни казацкой пою. Об отце, о себе, — ответила Евдокия, — и о тебе, наверное… — добавила со вздохом.

Иванка потупилась.

— Зачем мужчины воюют, мама? Убивают, рушат. Гордятся этим. Я слышала, что как сотворил бог человека, так стали люди враждовать, и друг друга жизни лишать, и никогда от этого не отступались.

— От кого слышала, дочка?

— Слышала…

— Я всю жизнь гадала, ответа не нашла. У женщин на уме мир и любовь, мужчины войной и славой дышат. Тщета! Нет благ от войны. Мужчины проливают кровь, женщины слезы льют.

— То у нас, у казаков, мама. Есть другое племя. Заместо сабли — книга у них. Вежеством хозяйничают, мудростью богатеют.

— Ты о евреях?

— О них. Мой Иона таков!

— Иона? Твой?

— Ой, вырвалось! — сначала испугалась Иванка, потом осмелела, — мы любим друг друга, мама! — выпалила она, закрыла лицо руками, зарыдала.

— Бедняжка! — воскликнула Евдокия, подошла к дочери, женщины обнялись.

Издалека, из самой степи доносились звуки буйного казацкого пиршества.

“Козаки почули, до лiсу майнули,

Жидiв порубали, Галю врятували.”

— Бедняжка… — повторила Евдокия, крепче обняла дочь.

4

Гудит, ревет гулянка. Казаки уж не наполняют чарки, черпают жестяными кружками из бочек. Вот удивительный парадокс пьянства: в начале пира, не пивши и не евши, пьют из малых посудин, зато с полными желудками — пьют из больших. Затараторили балалайки, загремели бубны. Плясуны, как одержимые, пустились вприсядку. Лихо танцуют, часто-часто выбрасывают ноги, утаптывают сапогами землю, ухарски вскрикивают, утирают пот с лица. Удальцы из удальцов не дурачатся пляской, зато гоняются за развеселыми, слетевшимися на угощение девицами, а те визжат, вырываются. Впрочем, есть и покладистые. Лай собак, ржание коней и мычание волов замечательно дополняют какофонию праздника.

На горизонте появилось черное пятно. Стало расти, превратилось в приближающееся облако пыли. Паслышался топот копыт. Это всадник прискакал, ворвался в стан казаков, осадил коня, спешился.

— Эй, запорожцы, хватит пьянствовать! Я — Левко, доверенный самого Рудана Дворецкого, будущего гетмана нашего.

Наконец-то загулявшие казаки заметили прибывшего. Окружили, горланят все разом. Одни порываются обнять его, словно старого друга после долгой разлуки, другие настойчиво протягивают жбаны с горилкой: “Гуляй с нами, казак!”

— Довольно пьянствовать, говорю вам! — во все горло закричал Левко, стараясь пересилить галдеж, — собирайтесь-ка сюда все разом, кто еще на ногах держится, зачитаю вам манифест Рудана!

Казаки сгрудились вокруг Левко. Тот огласил документ. Дворецкий собирает большое войско, созывает казаков в поход. Католиков и иудеев воевать. Спасти народ от грабежа, защитить веру православную.

И на сей раз не разочаровали слухи о приближении войны

День-другой, и уж готова армия — война любит быстроту. Казаки оседлали коней, двинулись за Левко. И Ефрем, и Милован, и Златоус, и Красун, и Сологуб, и Зиновий, и с ними еще сотни и тысячи бойцов выступили навстречу новым приключениям, пустились в путь за свежей добычей. Для собстенной славы и для пользы отечества. Корчевать неправду и стяжать имя и почет. Медлить нельзя, ибо время не терпит, коли надо беззаконие устранять, кривду выпрямлять, несправедливость искоренять и обездоленных оделять.

Как и другие казачки, Евдокия и Иванка стоят у крыльца, машут платками вслед удаляющимся рыцарям.

В тексте использованы фрагменты казацких песен, а также украинских народных песен в интерпретации Н.В. Гоголя.

1

Безмерно велико довольство, коим заслуженная награда полнит душу. Тем паче, награда из королевских рук. Коронный прием во дворце и приятнейшая беседа с глазу на глаз с монархом, почести и почет, слава и слова. Да, отлично помнит шляхтич Рудан Дворецкий щедрые похвалы из уст польского короля — за ратное умение, за мужество в боях и за стойкость в плену. Казацкий воевода и доблестное войско его показали и туркам и Европе, на что способен украинский казак, себе и венценосцу добывающий славу.