Числа
Шрифт:
«Войдешь в пещеру в бездне, - изумленно подумал он.
– А ведь точно… Все знали китайцы! Пять тысяч лет назад все знали!»
Порошок, между тем, действовал все сильнее. Степа перестал слышать крики Сракандаева - вернее, перестал их воспринимать. Пронзительное «И-ааа», которое Сракандаев издавал с интервалом в несколько секунд, стало подобием звуковых обоев.
Что-то произошло с его зрением - похоже, начинались галлюцинации. В один момент перед ним была дергающаяся человеческая спина в складках жира, а в другой он совершенно ясно видел, что накачивает велосипедным насосом большого толстого зайца, который почему-то кричит ослом. Это заяц был такой белизны, что Степе приходилось щурить глаза. Потом он закрыл их совсем и понял, что может видеть свои мысли. Одна из них оказалась совершенно поразительной. Степа увидел белое «34» - совсем как в тот вечер с Мюс. Но ее красного «66», огромного и неподвижного, нигде не было. Вместо этого вокруг летало небольшое синее «43» Сракандаева, описывая безумные рваные круги, как летучая мышь в сумерках. Два числа отталкивались друг от друга, словно магнитные полюса одного знака, и так продолжалось до тех пор, пока после очередного кувырка они не сложились в невозможное, ядовито-зеленое «77».
За этим числом открылась целая галерея образов: они со Сракандаевым, в черных рубахах, с факелами в руках, грохочущим шагом идут к огромному костру в шеренге с такими же крепкими ребятами… Надежное мужское товарищество, воспетое Де Садом… Вскинутая в римском салюте рука… Степа почувствовал, что все это не нравится ему до тошноты. Кроме того, он понял, что число «77» одной природы с «66» - оба сулят ему что-то опасное и дурное, хотя и непонятно, почему.
Он почувствовал себя беззащитным и маленьким среди этих огромных цветных цифр - чужих, равнодушных, оглушительно трубящих на него ослом. А ведь у него было свое заветное число… Где оно теперь? Неужели оно покинуло его в этом сумрачном пространстве греха и падения, и осел растопчет его своими четырьмя копытами, тряся над ним тремя отростками - ушами и хвостом?
НЕТ.
Степа снова увидел вверху белое «34», похожее на пару обнявшихся ангелов. Теперь оно казалось совсем маленьким, так глубоко в бездну он сошел по лестнице порока. Но все же его можно было различить. Степа молитвенно поднял руки, заставив Сракандаева недовольно мыкнуть. И тогда из белого «34» ударил луч, который осветил все вокруг и погас, коснувшись Степиного лба. Число «34» исчезло. Но Степа знал, что это не страшно, потому что теперь оно было в нем. Оно снизошло.
Его ум заработал совсем иначе, чем секунду назад.
Осел был могуч. Очень могуч. Но было одно животное, которого он боялся. Был зверь, способный его победить…
«34» сверкнуло в Степиной голове и стало словом «волк».
Это слово начиналось с третьей буквы алфавита. Всего букв в нем было четыре. Тридцать четыре! Три согласных, четыре буквы. Двойное «тридцать четыре»!
«Волк!
– подумал Степа.
– Как же я не догадался? Волк!»
Он длинно завыл на лампу торшера. Сракандаев повернул к нему рассыпающееся на цветные осколки лицо, осклабился и спросил:
– Ну как порошочек?
Степа опять завыл, а потом его вой превратился в рык такой силы, что Сракандаев согнулся и задрожал, прижавшись грудью к полу.
«Пикачу был маленькой тихой свинкой, - подумал Степа, - но злые люди разбили его сердце. И он стал волком! Он теперь волк! Волк! Волк!»
«34» еще раз вспыхнуло в его мозгу, окончательно сплавив его с собой в одно целое. Когда огонь угас, Степы уже не было. Возле елозящего на коленях Сракандаева стоял Степной Волк.
DER STEPPENWOLF.
Он сильно отличался от Степы.
Степе были нужны какие-то резиновые инструменты. Степному Волку они были ни к чему. У него имелся собственный инструмент - серый угловатый DER, покрытый клочьями жесткой шерсти и вполне готовый к тому, чтобы кого-нибудь дернуть. Степной Волк потянул за красную кочерыжку, и лингам победы выскочил из пещеры в бездне.
– Ну что, ослик… Сейчас ты ответишь за все, - прошептал Степной Волк почти нежно, сдерживая рвущееся из горла рычание.
– Сейчас ты узнаешь, что такое Степной Волчий Хуй! На! На! На-На!
– Татьяна!
– закричал Сракандаев, - я не могу! Татьяна!! Нет! Нет! Да! Да!! ДА!!! ТАТЬЯНА!!!!
Он замолотил рукой по полу, словно сдающийся борец.
И Степной Волк понял, что Осел низвергнут.
Как только это стало ясно, Степа ощутил, что он больше не Степной Волк. Он снова был собой, и в темноте перед его закрытыми глазами уже не вспыхивали молнии и не проплывали числа. Степа не понимал, как он мог оказаться в такой дикой ситуации. Но Сракандаев, несмотря на агонизирующие крики, так умело качал своим мягким задом, что ситуация все продолжалась и продолжалась, хотя сам Степа уже ничего для этого не делал.
Он моргнул несколько раз, чтобы привести глаза в фокус, и увидел перед собой чье-то знакомое лицо. Но это был не Сракандаев. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, кто это.
С портрета на столике, добродушно улыбаясь, глядел Путин в кимоно. Глядел он, ясное дело, не на вакханалию в кабинете, а куда-то вдаль - туда, где простирались зеленые просторы Евразии, свинцовые воды Атлантики и желтые дюны аравийских пустынь. И думал он явно не о них со Сракандаевым, а о чем-то важном, путинском. Но Степа не сомневался, что краем глаза Путин видит не только мировые пожары и бури, но и их со Сракандаевым, и не особо одобряет происходящее в комнате, хотя, конечно, не станет за это карать - не те времена. И все же что-то подсказывало Степе, что после новой галочки в деле спрос с него будет чуть строже. И спрашивать будет не Путин, а он сам. И так же спросит с себя Сракандаев.
А за то, что после случившегося им разрешено будет жить дальше, и не просто пресмыкаться где-то во мраке, а дышать полной грудью, не боясь ни травли, ни ночного стука в дверь, он испытал к новой эпохе такую благодарность, такое доверие, такую нежность, что эти чувства, достигнув невозможного зенита, естественно переросли в неостановимую судорогу любви. Со Сракандаевым, видимо, произошло то же самое - не поворачиваясь, он упрямо дернул спиной, взмахнул своими длинными белыми ушами и зашептал жаркой скороговоркой:
– Семь центов, семь центов! Семь центов!
11
Сидя в вагоне-ресторане, Степа пил коньяк, поглядывая на свое отражение в окне. Когда поезд проносился под мостом или мимо какой-нибудь темной стены, становился виден мужчина с всклокоченной бородой и ввалившимися глазами, одетый в помятую рясу. Зрелище вызывало тяжелое чувство.
Рядом с бутылкой на столе лежали мятые уши Сракандаева - памятный подарок, который Степа получил в обмен на красный лингам победы. Степа чувствовал весь символизм этой операции, так жестоко рифмующийся с новейшей историей России. Это делало его состояние еще мизерабельней. Хуже всего было то, что он даже не понимал, чем кончилась битва при «Перекрестке» - победой или поражением.