Чтение онлайн

Факторович растерянно оглянулся и начал рубить ложечкой ломти груш и яблок, плававших в прозрачном, густом сиропе.

Он ел компот и искоса поглядывал на Верхотурского, а тот сидел, покачиваясь, полузакрыв глаза, и, видно, думал о чем-то невеселом -- лицо его выражало усталость и скуку.

После разговора о том, буржуй ли доктор, все молча ели третье, позванивали ложечками.

– - Вы ничего не слышите?
– спросил Коля, обращаясь к самовару.

– - Нет, -- отвечал Москвин.

Тогда Коля подошел к окну и раскрыл его. И все сидевшие услыхали далекий, страшный крик.

– - А-а-а-а-а, -- кричал город.

Синее небо было полно величия и покоя, и казалось диким, что воздух так прозрачен и легок, что весело и нежно светит весеннее солнце и так беспечно переговариваются между собой воробьи, когда над городом навис этот ужасный человеческий вопль, полный смертного отчаяния и страха.

– - А-а-а-а-а, -- кричали сотни людей.

– - Видите ли, -- объяснял доктор, -- когда они подходят к дому и начинают стучать в парадную дверь, самооборона бежит по квартирам и предупреждает жильцов, все становятся у окон и кричат. Соседние дома тоже начинают кричать, и в общем кричат целые кварталы. Иногда это помогает.

– - Чудовищно просто, -- сказал Верхотурский и, быстро поднявшись, начал ходить по комнате.

– - Это ничего, -- успокаивающе сказал доктор, в центре города они себе ничего подобного не позволяют, у нас даже открыта парадная дверь.
– - Он поглядел на жену и сердито сказал: -- Коля, закрой моментально окно, что это за дурацкий мальчишка! Ты разве не знаешь, что маму это расстраивает.

Марья Андреевна сидела, закрыв лицо руками, и плакала.

– - Боже мой, боже мой, -- бормотала она, -- когда кончится этот ужас?
– - Она подняла голову и закричала: -- Поля, Поля, убирай со стола!
– и снова, закрыв лицо, продолжала плакать.

Она плакала и говорила, что нет у нее сил перенести окружающие ее страдания людей, всхлипывая, рассказала, как ужасно живет еврейская беднота, как погибают от голода беспомощные старики и старухи, рассказала, что закрылись благотворительные сиротские дома и сотни детей ходят по квартирам, просят хлеба, рассказала, как старики-пенсионеры, милые и хорошие люди, работавшие всю свою жизнь, теперь стоят с протянутой рукой, рассказала, как страшно умер старик -генерал, живший в соседнем доме. Она рассказывала, а Поля убирала со стола тарелки, ножи, вилки, плетеную хлебницу, солонки, голубую чашку, в которой был компот.

– - Вымой клеенку горячей водой, ты не видишь разве, -- сказала Марья Андреевна и провела рукой по столу, показала Поле тусклый след, оставшийся от пальцев. И пока Поля мыла клеенку, Марья Андреевна говорила, что помощь, которую она оказывает людям, ничтожна, и нет силы, которая могла бы осушить море слез и страданий, принесенных революцией и гражданской войной.

Ее красивая седеющая голова тряслась, как у старухи, все сидели молча, а через стекла вместе с нежным светом садившегося солнца в комнату входил тихий, далекий вой:

– А-а-а-а-а...

– Да, -- сказал доктор, -- я хочу знать только одно: почему во время революции, которая якобы сделана для счастья людей, в первую очередь страдают дети, старики, беспомощные и ни в чем не виноватые люди? А? Объясните мне это, пожалуйста!

Но все молчали, и никто ничего не объяснил доктору.

Все вздрогнули от неожиданного звонка и молча переглянулись.

– Я открою, -- сказал Коля.

– Ты с ума сошел, -- вскрикнула Марья Андреевна и схватила его за рукав.

– Поля, -- позвал доктор, -- Поля, пойдите к двери.

Звонок выл, орал, взвизгивал, чья-то безумная рука рвала его.

– Что вы девушку посылаете, -- сказал Москвин, -- уж лучше я схожу.

– Через цепочку, через цепочку, -- закричал ему вслед доктор.

Москвин подошел к двери, подбадривая себя, состроил рожу, спросил невинным голосом:

– Кто там?

И тотчас женский голос закричал:

– Откройте, ради бога, к доктору, к доктору, ради бога, откройте, к доктору!

Москвин снял цепочку, щелкнул английским замком, но дверь не открывалась.

– Сейчас, сейчас, - сказал он и повернул нижний ключ, но дверь снова не открылась.

– Тьфу ты черт, что такое, -- бормотал он и увидел, что дверь была заперта еще на три железных задвижки и большущий крюк.

– Сейчас отопру, -- сказал он и отодвинул завижки.

– Доктор, доктор!
– - закричала старая женщина в платке и побежала в столовую.
– - К сыну моему, доктор, умоляю вас, скорей!
– - говорила она и платок хлопал, как крылья черной птицы.

Она была полна безумия, и казалось, что ее отчаяние могло заразить не только живых людей, но и камни, по которым она бежала сюда.

Но доктор, видевший страшную смерть в тихих комнатах и светлых больничных палатах чаще, чем воины видят ее на поле сражения, остался спокоен.

– - Да перестаньте кричать, - сказал он и замахал руками, -- если каждый больной станет так звонить, то на вас звонков не напасешься. И зачем, спрашивается, вы ворвались в столовую?

Женщина посмотрела на него расширенными глазами. Ведь только сумасшедший может говорить про звонок и столовую, когда в мире случилось такое ужасное несчастье. Все спокойные люди были

безумны. Кричать и выть должны они, ведь ее сын погибает.

– - Доктор, идемте, доктор, идемте!
– - исступленно говорила она и тащила его за рукав.

– - И я пойду с вами, -- сказал Москвин, увидев нерешительность доктора.

– - Отлично, веселей будет возвращаться, -- сказал доктор, -- вы пойдете в качестве фельдшера.

И Марья Андреевна дала Москвину докторский пиджак с широкой перевязью Красного креста.

Доктор собирался безмерно медленно, а в коридоре он вдруг остановился и начал брюзжать: