Черные орхидеи (сборник)
Шрифт:
– Никак не пойму, почему Райдер так поступил. Я мог бы поклясться, что полковник – честный человек, а он оказался предателем…
– Не обязательно, – покачал головой Вульф. – Просто у каждого из нас есть свое слабое место. Не забывайте, они с Шэтаком были старыми друзьями, а кому, как не старому другу, знать все тайны своего товарища, знать, чем пригрозить и куда ударить, чтобы парализовать и сделать беспомощным. Однако у Райдера в жизни случилось одновременно два потрясения, в силу которых угроза Шэтака, в чем бы она ни заключалась, утратила свою силу. Во-первых, погиб в бою любимый сын, а во-вторых, был убит капитан Кросс, один из его подчиненных. Смерть сына заставила полковника переосмыслить все ценности, ну а убийство Кросса превращало Райдера в соучастника, а на это он не подписывался. Вот полковник и решил отправиться к вам, чтобы выложить все начистоту. О своем намерении он поставил в известность Шэтака, причем сделал это не во время приватной беседы, с глазу на глаз, поскольку не хотел с ним ничего обсуждать. Нет, Райдер объявил об этом публично, при свидетелях и таким образом сжег за собой все мосты. Вот как, на мой взгляд, обстояло дело.
– Ну и в переделку же он попал, – пробормотал Карпентер.
– Именно. То же самое можно сказать и про Шэтака. Этот вообще оказался загнанным в угол. После того как Райдер объявил о своих намерениях, у политика не оставалось выбора. Надо было действовать немедленно, и он воспользовался благоприятным стечением обстоятельств. После того как Шэтак вернулся обратно, отобедав с генералом Файфом, ему всего-навсего было нужно уединиться на три-четыре минуты в кабинете Райдера. Согласитесь, это не так уж и сложно. Затем он, полагаю, отправился на какую-нибудь встречу. Люди его положения постоянно с кем-то встречаются. Да, генерал, помнится, еще до того, как мы сели ужинать, вы поинтересовались, не он ли убил капитана Кросса. Полагаю, что он. Если вы собираетесь внести это в протокол, установите, был ли Шэтак в Нью-Йорке в прошлую среду вечером, и если был, то выясните, чем он занимался. – Вульф пожал плечами. – Так или иначе, этот человек мертв.
Карпентер кивнул. Он смотрел на моего босса с выражением, которое я уже не раз наблюдал у людей, сидевших в этом кресле и смотревших на Вульфа. С таким видом провинциалы обычно рассуждают о Нью-Йорке: мол, прекрасный город, но жить им тут не по карману. А вот я, представьте, здесь живу.
– Как вы догадались, что именно Шэтак и есть убийца? – спросил генерал.
– Я вам уже объяснил. Я понял это по его реакции, когда майор Гудвин начал выдвигать ящики стола, а потом потянулся к чемодану. А до этого я не имел ни малейшего понятия о том, кто из присутствующих преступник. Убийцей вполне мог оказаться Файф, Тинкхэм или даже Лоусон. Кстати, – Вульф кинул взгляд на часы, – они приедут через двадцать минут. Я объяснюсь с ними насчет мисс Брюс. Коли вы не хотите предавать огласке ее подлинную роль в этом деле, придется им сказать, что я просто ее использовал. А вот относительно Шэтака вы уж, пожалуйста, сами объясните всё своим подчиненным. Я обещал ему, что представлю его смерть как несчастный случай. Этой же версии я придерживался, когда общался с полицией, хотя инспектор Кремер обо всем догадался. И не удивительно, он ведь знает меня уже много лет. Что же касается того, что случилось сегодня здесь, в моем доме, а также того, что я сказал Шэтаку… Все это должно остаться тайной. Навсегда.
– Я об этом позабочусь, – кивнул Карпентер. – Все будет так, как вы хотите, до тех пор, пока соблюдение тайны не противоречит интересам государства. Нам никогда не удастся отправить за решетку тех, кто был замешан в этой преступной схеме, однако мы сумеем положить их деятельности конец. Мы их остановим. А вот интересно… Если бы мы задержали Шэтака…. Мы могли бы его сломать.
– Да ладно вам, – самодовольно фыркнул Вульф. – Будь у Шэтака железный характер, если бы он решил бороться и пойти до конца, мы бы остались у разбитого корыта. Осудить его за убийство? Ни малейших шансов! Что же до всего остального… За него встали бы легионы богачей, адвокатов и политиков… Он бы запросто ушел от ответственности, показав нам на прощание язык. – Босс вздохнул. – Но этот тип вывел меня из себя. Он бросил вызов мне, Ниро Вульфу! Только представьте, Шэтак явился ко мне вчера вечером и заявил, что меня водят за нос! Этот наглец вообразил, что ему всё сойдет с рук. Как бы не так! Вы в курсе, генерал, что я не получаю денег за работу на правительство, и потому у меня остается совсем мало времени на частный сыск, приносящий мне доход. Я просто не мог позволить себе угробить следующие три года – а то и пять или даже десять лет – на то, чтобы отправить Шэтака за решетку.
Карпентер, глядя на Вульфа, молча запыхтел трубкой. Где-то через полдюжины затяжек до генерала дошло, что трубка погасла, и он сунул руку в карман за спичками.
Я решил воспользоваться образовавшейся паузой.
– Майор Гудвин просит дозволения обратиться к генералу Карпентеру, – отчеканил я.
– Из вас никогда не получится хорошего солдата, – нахмурившись, посмотрел на меня Карпентер, – уж больно вы дерзкий, даже нахальный. Ну, майор, что вам нужно?
– У меня к вам предложение, сэр. Насколько я понимаю, генерал Файф и полковник Тинкхэм и дальше будут пребывать в неведении о подлинной роли сержанта Брюс, которая, по всей видимости, является мозговым центром всей разведки генштаба. Таким образом, мне кажется, вышеупомянутых офицеров озадачит ее присутствие и они могут заподозрить, что сержант Брюс отнюдь не обычная девушка из женской вспомогательной службы сухопутных войск. Руководствуясь государственными интересами, я потихоньку спросил сержанта, любит ли она танцевать, а она шепотом ответила «да». Таким образом, со всем уважением к вам осмелюсь предложить…
– Ладно-ладно, ступайте отсюда… Да, вы оба. Дельная мысль. Ты согласна, Дороти?
Она кивнула:
– Именно поэтому я и сказала майору, что люблю танцевать.
Мы не стали терять ни секунды. После того как мы поймали на углу такси и Дороти села в него, я, наклонившись, обратился к девушке:
– Давайте начнем с начала. Имеются на выбор два варианта: я могу велеть шоферу отвезти вас домой, или же мы можем поехать вместе развлекаться. Итак: вы любите танцевать или нет?
– Люблю.
– А я уж боялся, вдруг вы обманули генерала, исходя из государственных интересов.
– Нет, я сказала ему правду.
– Великолепно. Теперь позвольте кое-что уточнить. Генерал Карпентер называет вас по имени, лейтенанту Лоусону вы говорите: «Кен, милый…» Вы что, сидели у них на коленях, когда были маленькой девочкой, или эта привычка появилась у вас недавно?
Дороти издала странный тихий звук: нечто среднее между смешком и каким-то бульканьем. И пояснила:
– Я просто от рождения излишне дружелюбна. Кроме того, я покровительственно к ним отношусь: так и хочется их от всего защитить. Подобное чувство я испытываю ко многим мужчинам, за исключением тех, кто мне совсем уж не нравится. Мужчины такие глупые.
Я, осклабившись, посмотрел на нее:
– Вот лет через пятьдесят припомню вам эти ваши слова, и вы наверняка будете утверждать, что никогда ничего подобного не говорили. – Я залез в такси. – Мне плевать, что вы думаете лично про меня, но мои коллеги – а это миллиард мужчин – очень сильно на меня рассчитывают. – Затем я повернулся к водителю и сказал: – Клуб «Фламинго».
Перевод Н. Вуля