Чтение онлайн

Тебе-то они зачем?

Если честно, есть два варианта. Отличная шутка или же записи наших букмекерских операций.

Сэм, мы уже много раз это обсуждали. Если хочешь, занимайся этим сам, я пас. — Я принимал ставки на всякую школьную ерунду с тех самых пор, как поступил в Уоллингфорд. Если вы хотели поставить на исход футбольного матча, вы приходили ко мне. Если хотели поставить на то, будет ли на обед бифштекс три раза за неделю, крутит ли директриса Норткатт роман с деканом Уортоном или умрет ли Харви Сильверман от алкогольного отравления еще до выпускного, вы тоже приходили ко мне. Я высчитывал выигрыши, хранил наличные и брал комиссию за свои труды. В школе, где учится множество скучающих богатеньких детишек, это был неплохой способ подзаработать. И довольно безопасный — пока не стал опасным. Пока детки не начали делать ставки на то, кто из учеников мастер заклинаний. Пока эти ученики не превратились в мишени.

И работа букмекера стала напоминать заработок на крови.

Сэм вздыхает. — Ладно, все равно можно много кого разыграть. Представь, полный класс, все пишут контрольную — а пару суток спустя получаются чистые листы бумаги. Ну или можно выкрасть какой-нибудь классный журнал. Сущий хаос!

Усмехаюсь. Хаос, великолепный хаос. — Ну, и что же ты выберешь? Мое мастерство карманника к твоим услугам.

Он бросает мне ручку:

Осторожнее, а то ненароком домашку ею напишешь.

Ловлю ручку, пока она не врезалась в мою ногу. — Эй! — Говорю я, поворачиваясь к Сэму. — Поаккуратнее! Что это еще за броски?

Сэм глядит на меня — у него странное выражение лица. — Кассель,

голос у него тихий, проникновенный. — А ты не мог поговорить за меня с Даникой?

Отвечаю не сразу; разглядываю ручку, верчу ее в руках, потом поднимаю глаза на Сэма:

О чем же?

Скажи, что я прошу прощения,

говорит он. — Я все время извиняюсь. Не знаю, что ей нужно.

Что-нибудь случилось?

Мы встретились, выпили кофе, но потом опять начался тот же спор,

Сэм качает головой. — Не понимаю. Ведь это она солгала. Она скрыла от меня, что она мастер. Наверно, вообще никогда бы не призналась, если б ее братец не сболтнул. Но при этом почему-то именно я все время прошу прощения.

В любых отношениях существует баланс сил. Иные из них — постоянная борьба за власть. В других кто-то играет главную роль — причем, не всегда именно тот, кто считает себя главным. Потом, наверное, бывают и такие отношения, где оба партнера на равных и даже не задумываются, кто главнее. Но я о таких ничего не знаю. Я знаю одно: равновесие сил очень просто нарушить. В самом начале их отношений Сэм всегда подчинялся Данике. Но, разозлившись, он никак не мог остановиться.

К тому времени, когда Сэм дозрел выслушать ее извинения, Даника уже расхотела извиняться. Вот так они и кувыркались взад-вперед в последние несколько недель — никто из них не раскаивался настолько, чтобы другой смягчился, все извинения оказывались не вовремя, оба не сомневались, что виноват не он, а другой.

Не знаю, означает ли это, что они окончательно расстались. И Сэм тоже не знает.

Если сам не понимаешь, за что извиняешься, на фиг тогда такие извинения,

говорю я.

Сэм качает головой:

Знаю. Я просто хочу, чтобы все было так, как раньше.

Мне слишком хорошо знакомо это чувство. — И что же я должен ей сказать?

Выясни хотя бы, как я могу все исправить.

В его голосе слышится такое отчаяние, что я соглашаюсь. Я попробую. Сэм должен понимать, что уже почти дошел до ручки, раз уж просит моей помощи в сердечных делах. И незачем сыпать ему соль на раны.

Утром иду через двор, надеясь, что кофе, который я проглотил в гостиной, скоро подействует, и тут замечаю свою бывшую девушку, Одри Долан — она о чем-то болтает с подругами. Медные волосы Одри блестят на солнце, словно новенький пятак, а глаза с укоризной смотрят на меня. Одна из подруг Одри что-то говорит — тихо, мне не слышно — а остальные смеются.

Эй, Кассель,

кричит одна из девушек, и мне приходится обернуться. — Ставки еще принимаешь?

Неа,

отвечаю я.

Видите, я стараюсь жить в мире с законом. Я стараюсь.

Иногда сам не понимаю, зачем я так бьюсь, чтоб остаться здесь, в Уоллингфорде. Мои оценки — всегда намеренно и неизменно очень средние — за последний год окончательно рухнули вниз. Да и в колледж я не собираюсь. Подумываю о Юликовой и о тренинге, который проходит мой брат. Только-то и нужно, что бросить школу. Просто оттягиваю неизбежное.

Девушка снова смеется, а Одри и остальные вторят ей.

Иду себе дальше.

На развитии мировой этике мы немного говорим о предвзятости журналистики и о том, как это влияет на наш образ мыслей. Когда попросили привести пример, Кевин Браун вспоминает статью о моей матери. Он считает, что слишком многие репортеры обвиняют Паттона в том, что его так легко обдурили.

Она же преступница,

говорит Кевин. — Зачем пытаться выставить дело так, будто губернатор Паттон должен был знать, что его подружка попытается наложить на него чары? Это явный пример попытки журналиста дискредитировать пострадавшего. Я бы не удивился, узнав, что Шандра Сингер и над ним поработала.

Кто-то хихикает.

Не поднимаю глаз от стола, внимательно разглядывая ручку, которую держу в руках, но тут слышу стук мела по доске — это мистер Льюис спешит привести в пример недавние новости из Боснии. Меня охватывает та странная сосредоточенность, которая возникает когда все вокруг съеживается до здесь и сейчас. Прошлое и будущее тают вдали. Только и слышно, как бегут мгновения, но тут раздается звонок, и мы толпой устремляемся в коридор.

Кевин,

тихо говорю я.

Он оборачивается, ухмыляясь. Мимо нас бегут ученики, прижимая к себе сумки и книги. Я вижу их боковым зрением — бегущие мимо цветные полосы.

С такой силой бью Кевина в челюсть, что удар отдается до самых моих костей.

Драка! — Вопят какие-то мальчишки, но подоспевшие учителя оттаскивают меня от Кевина прежде чем он успевает встать.

Даже не сопротивляюсь. Меня охватило оцепенение, но адреналин все еще бежит по жилам, нервы так и искрят от желания сделать что-нибудь еще. Что-нибудь и кому угодно.