Чтение онлайн

Однако именно с этим нарко у Матвея связано самое тяжелое воспоминание.

Поздно вечером в палату ворвался староста Богдан — тихий и вежливый гуцул из Ужгорода и стал шарить под койкой.

— Где? Где штанга — тут лежала?

Глаза у него были побелевшие. Матвей загодя прибрал железную палицу, которую еще раньше приметил: не любил, чтобы среди ночи замахивались таким — не увернешься. От тихих всего ожидай. И вот — не ошибся.

— Ты чего?

Богдан вдруг обмяк, по его лицу покатились слезы, он сел и обхватил голову руками.

— У меня ведь тоже… двое малых, дивчинка така сама….

— Да что случилось?

Новость рассказал вошедший следом Аркадий — молодой наркоман со стажем. Глотал таблетки, молотый мак, нюхал тряпки с бензином — зрачки постоянно расширены.

— Привезли там одного… с «белочкой», — пояснил, похихикивая. — Всю семью побросал из окна, тестя зарубил…

Алкаши повалили в наблюдательную — посмотреть на новичка. Он лежал крепко принайтованный и водил мутными бессмысленными глазами. Лицо темное, набрякшее дурной кровью, на нем какие-то серо-белые потеки. Без конца, как заведенный», сучил руками и ногами.

Он жил в доме старинной постройки с высокими готическими окнами и мускулистыми львами, подпирающими балконы. Вечером пришел домой уже хороший. А тут тесть прибрел в гости с бутылочкой, сестра заглянула на огонек. Бутылку «раздавили», потом пошла, как водится, семейная дрязга. Хозяин схватил топор, ахнул тестя, сестрой высадил раму и пустил ее вниз — охладиться. Завизжала жена — он и ее следом. Дочка только просила: «Папа, папочка, не бросай маму!» Он и дочку — только платьице полыхнуло.

Взрослые женщины поубивались сразу: старинный пятый этаж что современный восьмой или девятый. А девочка, хоть и переломала все косточки, еще жила. Когда везли ее на «скорой», все повторяла пропадающим голосом: «Мама… мамочка… я умираю…» А мамочка давно уж сама на асфальте пластом лежала. Умерла девочка спустя два часа в реанимационной.

Мужик забаррикадировался плотно, вооружился топором, приготовился к серьезной осаде. Его пробовали урезонить, уговорить через мегафон. Но через мегафон разве урезонишь — в него только командовать: «Руки вверх!» На все резоны тот ревел:

— Только суньтесь… все ляжете!

Один отважный полез было по водосточной трубе, она рядом с балконом проходила. Мужик сшиб отважного мешком не то с сахаром, не то с крупой; хорошо, что невысоко залез, иначе и сам бы лег рядом с двумя женщинами. Пробовали выломать дверь — дубовая. Хоть штурмовой отряд коммандос вызывай!

— Как же его взяли? Гранатой, базукой?

— Манной кашей.

— Как-как?

— Он только с соседкой по балкону вступал в разговоры. А она вынесла на балкон кастрюлю с манной кашей — как раз поспела — да и вывернула ему в рыло — шустрая! Пока он ревел да кашу обирал с глаз, дверь высадили и его повязали.

Все алкаши с черной злобой смотрели на корчившегося четырежды убийцу. А тот пучил глаза:

— За… закурить дайте…

Обычно алкаши тихие и послушные. Но нервы всегда обнажены, и достаточно искры, чтобы превратился тихий и послушный в разъяренного зверя, которого и базукой не угомонишь.

— Закурить? — стали придвигаться.

«А ведь это я там лежу, — подумалось вдруг Матвею. — Да, я. Каждый из нас. Перейдешь грань — и там. Кто из этих не мордовал жену, детей, не кидался с ножом на тестя или деверя? Масштабы только разные. Один перешел грань и вот лежит…»

Он повернулся и ушел. Долго лежал на койке, уткнувшись в подушку. Толпа, кажется, тоже рассосалась — сама или мордовороты разогнали. А Матвею долго мерещился далекий детский голос, который все повторял, все звал мертвую маму…

Вскоре из нарко Матвея выпустили — вел себя осторожно, ходил и разговаривал тихо, с врачом-похметологом беседовал «за литературу» — показывал, что интеллект еще не ссохся.

— Хемингуэй погиб вовсе не от пьянства, а от системы. У них система «давай-давай», каждый год новую книгу, а у нас спокойно: издал брошюру, пробился в корифеи и заседай, стриги лавры на борщ с мясом. Есенин тоже мог бы дожить до наших дней, если бы тогда функционировали такие оснащенные нарко с квалифицированным персоналом, который любого алкаша выдернет за уши из самой тяжкой «белочки» и поставит на свое рабочее место.

Врач Евгений Дмитриевич сочувственно слушал, по-доброму поблескивал очками, но за очками чувствовалась отточенная сталь.

— Но вы понимаете, что губите себя? Ведь двадцать дней без просыпу…

Эх, так хотелось рвануть на груди рубашку и крикнуть, выплакаться: «Дорогуша! Да знаешь ли, отчего без просыпу?»

Перед этим к нему обратился муж одной красотки, которую средь бела дня увел у него Верховода. Мужа угонял в командировку, а сам в спортивном костюме с генеральскими лампасами без стыда и совести рассекал с красоткой на местном катке. Для других посетителей каток на это время закрывали.

— Да плюнь ты на нее, — убеждал он мужа. — Была б порядочная, не ушла б и к самому господу богу.

— Мне она до лампочки! — кричал муж, интеллигент, какой-то там теоретик, бегая по гостиничному номеру. — Но неужели тьма не рассеется?

Матвей постукал себя по лбу и показал мужу на вентиляционное отверстие в стене. Наверняка там были спрятаны микрофоны, и разговор их мог стать началом конца.

— Давал лучше жахнем да расталдычь мне свою теорию.

А сам написал на клочке бумаги и подсунул теоретику: «Готовлю на него компромат».

Вот они и напились. Пили несколько дней, потом теоретик испарился, так до конца и не расталдычив своей теории: то один приходил с бутылкой, то другой… Когда его потом везли в санитарной машине, Матвею казалось, что летит в самолете: все выглядывал в иллюминатор — когда же Иркутск будет?

Но попробуй поведай об этом добрейшему Евгению Дмитриевичу! Сразу в соответствующей графе «истории болезни» появится запись: «Бред преследования, борьба с выдуманными злодеями». Если бы они оказались выдуманными!