Чтение онлайн

– Мы пришли, - сказал проводник, потупив взор.
– Ступайте по рощице и выйдете к дворцу. Я вас подожду...

– Я недолго, - как бы оправдываясь, сказал наш путешественник, почему-то с опаской поглядывая на деревья.

Он потянул за собой лошадь, но вспомнил и остановился.

– Простите, - сказал Тарази проводнику, сидевшему в нише с расслабленным видом, отдыхая.
– Я хотел спросить, но вы все время убегали вперед... Ваш эмир не потребует кары за лицезрение? На него можно смотреть безбоязненно, открыто или это надо делать тайно?

Вместо ответа проводник вдруг вскочил и спрыгнул со своей ниши и прислушался, напрягая лицо.

– Т-с-с-с!
– приложил он палец к губам и смотрел в глубину тоннеля, словно боялся, что может быть пойман кем-то и уличен.

Не желая терять времени даром, Тарази пошел по рощице, думая о том, что он скажет, если за обозрение Денгиз-хана придется платить.

"Я надеюсь, что эмир простит любопытство ученого, гостя из знатного рода..." И так далее...

III

Рощица, сквозь которую осторожно пробирался Тарази, казалась редкой. Вернее, это был парк - кусты вдоль тропинки аккуратно подрезаны, земля вокруг каждого дерева взрыхлена, а сама тропинка посыпана голубым гравием.

Кое-где, направленные в самые противоположные стороны, стояли указатели со стрелками. И когда Тарази пошел по направлению одной из них, самой длинной, то наткнулся на забор, к которому была прислонена деревянная тачка с большим колесом.

"Видимо, эти стрелки указывают рабочим, где лежат их инструменты", подумал наш путешественник и решил просто идти по тропинке наугад, не обращая внимания на указатели.

Рощица была сплошь из шелковицы, и на тропинку падали синие, вперемешку с белыми, ягоды. Тишина - ни гомона птиц, ни шума листвы. И даже ягоды падали беззвучно, словно были ватные. Поразительно.

Было такое время после полудня, когда человеку трудно с точностью сказать, какой теперь час. Тарази взглянул на солнце, которое стояло как бы застрявши в кроне дерева, и вычислил, что сейчас где-то около четырех часов.

Смутное беспокойство охватило его, и Тарази прибавил шаг. И хотя шел он уже довольно долго, рощица все не кончалась.

Сначала она поднималась вверх, когда Тарази вышел из тоннеля, а потом незаметно разрослась в огромный парк, где множество указателей опять показывали в разные стороны. На одном столбе были прикреплены сразу четыре стрелки, и во всей этой путанице мог разобраться только человек сведущий, чужака, вроде Тарази, все это должно было окончательно запутать.

Теперь и заборы появлялись все чаще. Начинаясь неожиданно посредине парка, они так же неожиданно кончались, ничего ни от кого не пряча. В иных местах заборы были низкие - через них можно было свободно перешагнуть, - но где-нибудь дальше продолжение этого забора вдруг поднималось в два, а то и в три человеческих роста.

Тарази остановился возле одного из заборов, не зная, куда дальше идти, - тропинка, по которой он шел доселе, затерялась в кустах терновника.

"Заборы, видимо, венчали парк бывшего монарха. Теперешний эмир расширил парк, но заборы кое-где оставил, подчеркивая этим преемственность власти. Вместе с тем он хочет подчеркнуть, что пошел гораздо дальше своего предшественника в благополучии..." - усмехнулся путешественник. И пока решал он, куда идти, изголодавшаяся лошадь его стала преспокойно пощипывать траву.

Похрустев старыми зубами, лошадь, давно не евшая сочную траву, от удовольствия заржала. Тарази хотел было в сердцах хлестнуть ее плетью, но вовремя подумал, что все равно никто ее не услышит. Ведь на всем долгом пути, пока пробирался сюда, ни разу никого не встретил, кроме невидимок, которые помогали проводнику, освещая тоннель.

Однако там, где, кажется, никто не может появиться, всегда появляется некто, чаще всего какой-нибудь немец при восточном дворе, и вот он показался из-за забора, ступая мягкими, вкрадчивыми шагами.

Немец (звали его Гольдфингер) оказался худощавым человеком, у которого аристократическая утонченность верхней части лица соседствовала с мужицкой энергией подбородка. Удивленно подняв брови, Гольдфингер смотрел, как лошадь пощипывает траву. Одну руку он заложил за спину, а другой поглаживал ус.

– Кто вы?
– спросил он, ужасно коверкая слова, но твердым тоном, что с лихвой искупало недостаток его произношения.

– Видите ли, - смутился Тарази, - я пробираюсь к дворцу эмира... и заблудился.

– Остерегайтесь, курфюрст ужасно не любит, когда чужие лошади поганят его сад, - заявил Голдфингер.

– Простите, неужели я в его имении? В таком случае я поверну обратно...

Тарази хотел было уже уходить, но немец, по тону которого было видно, что он не хочет так просто отпускать непрошеного гостя, сказал:

– Если вы сможете найти дорогу назад, то тайна вашей лошади останется между нами. Не то курфюрст будет страшно...
– пробормотал Голдфингер, но фразу не закончил, а лишь совершенно некстати вверил загадочное словечко: Ауфбау...

– Но я вернусь по той тропинке, - растерянно пожал плечами Тарази. Гольдфингер не придал, кажется, никакого значения его словам, а только прикусил губу, как бы сожалея о чем-то.

– Кстати, не успеете вы сделать и двух шагов, как курфюрст увидит... Тут действительно из-за забора раздался зов, этакий игривый и сладкий: "Гольдфингер!" - как будто он шел от истомленного любовника.

Человек, чей голос был столь приятен, вскоре и сам показался на тропинке, и по тому, как Гольдфингер подпрыгнул и с готовностью отозвался: "Да, мой курфюрст!" - наш путешественник понял, что перед ним сам Ден-гиз-хан.

Это маленькое, низкорослое существо было олицетворением добродушия и приветливости, совсем не такой свирепый восточный монарх, с которыми Тарази приходилось много раз встречаться. Круглые красные глазки его забегали как солнечные блики по телу гостя, и не успел Тарази опомниться, как был удостоен высшей почести - поцелуя в лоб толстыми, мокрыми губами.

– О мой дорогой друг!
– обнял Тарази Денгиз-хан, и легкая шапочка с султаном на его голове перекосилась набок.

Гольдфингер тут же поправил ему шапочку и, как бы ревнуя к гостю, решив умерить пыл эмира, сказал: