Черёмуха
Шрифт:
Отец закрылся газетой, будто ничего не слышал. Чай был очень горячий. Я торопился, отпил большой глоток, и мне показалось, словно у меня во рту не чай, а угли. Я задохнулся, покраснел и закашлялся.
— Попей ты хоть раз по-людски! — с досадой сказала мать.
Стал я пить «по-людски», но это было скучно и долго. А мне перед сном непременно надо было сбегать к Петьке и предупредить его, чтобы он не беспокоился. Ружьё из «нашего дома» я взял с собой — а вдруг украдут или дождик? — и теперь оно лежит у меня под постелью.
В калитку постучали. Мать вышла и ввела в избу дядю Никиту. Отец отложил газету и вытянул шею.
— Ты сиди, братец, сиди! — поспешил предупредить дядя Никита. — Я драться не мастер. Я только насчёт игрушки спрошу. Что же это получается? Днём я своему сыну покупаю ружьё, а к вечеру твой сын забирает это ружьё себе. Это же чистый разор! На тебя, озорника, я в суд могу обжаловать, а с Лёнькой что мне делать? На него и законов нет.
Мать, бабушка, брат Григорий — все поставили на стол чашки и обернулись ко мне. Даже мордастый кот Сёмка уставился на меня. Я нагнулся над столом и ожесточённо подул в блюдечко.
— Какое ружьё? Где? — спросила мать.
И чего только не наговорил тут дядя Никита! Будто я отъявленный попрошайка, выманиваю у глупого Петьки сахар, хлеб, спички, игрушки…
Взяв за подбородок, отец вздёрнул мою голову вверх и закричал:
— Связался чёрт с младенцем! Отдай сейчас же…
Надо было бы мне сказать: «Знать ничего не знаю», — но глаза у тятьки, словно крючки, зацепили меня и потащили к кровати.
— Ну, ну! — торопил отец.
Я вытащил из-под постели ружьё и отдал дяде Никите. Тот осмотрел ружьё со всех сторон и, покачав головой, молча вышел. Отец шагнул за ним следом, с грохотом запер на засов калитку и, вернувшись, сердито сказал:
— У меня чтоб в избу к Петьке больше не шляться! Гуляй около своего дома. Попрошайка! Я вот сорок лет на свете живу, а попрошайкой никогда не был.
Мать и бабушка начали меня уговаривать: с Петькой мне лучше не дружить, он недотрога и плакса. Разве мало других товарищей в деревне — Стёпа Мальков, к примеру, или Мишка Шилов. Я только вздохнул — какие же это товарищи! Мишка — тот совсем маленький, а Стёпа вон где живёт, за двадцать домов. Ходи к нему!
4
Утром я прибежал к Петькиному дому и постучал в окно. Но вместо Петьки выглянул дядя Никита:
— Проваливай, молодец! Тут для тебя приятелей нет!
С этого дня я редко видел Петьку. Дядя Никита всюду водил его за собой: в лес, в поле, на луг. Деревенские мальчишки смеялись над Петькой и даже выдумали дразнилку:
«Петька, Петька, толстый нос! К отцу хвостиком прирос».
Только мы с Настей жалели Петьку. Хорошо, конечно, съездить с отцом в поле раз, другой, но не каждый же день. Посадит дядя Никита Петьку на меже около телеги, скажет: «Гуляй, сынок! Жуки тут, птицы — всё твоё» — и сам поедет пахать. А борозда длинная, на полверсты. Сидит Петька около телеги и томится без дела.
Как-то раз я заметил Петьку на огороде. Дяди Никиты вблизи не было. Я подбежал к Петьке и позвал:
— Пойдём на охоту!
Он согласно закивал головой. Но тут в переулке показался дядя Никита:
— Сынок! Петро! Одеться надо, одеться! Ишь каким холодом потянуло!
Я подставил лицо под ветер. Он был тёплый, как парное молоко, и дул уже третий день. Петька вздохнул и уныло побрёл к отцу.
Я долго ходил около Петькиного дома и ломал голову, как бы мне вызвать приятеля на улицу. То я гукал филином, то щёлкал по-соловьиному, но Петька так и не вышел.
На другой день дядя Никита отвёз Петьку в соседнее село к родственникам.
Без Петьки мне было очень скучно. Игры не ладились, Настя жаловалась, что в доме у нас «вышел весь хлеб», и гнала меня плотничать. Но я лежал около погреба и никуда не хотел идти.
Недели через три Петька вернулся домой и сразу же прибежал ко мне. Он показал две дюжины новых бабок, много разных железок и сказал, что всё надо вложить в наше «общее хозяйство», в большой фанерный ящик.
Мы пошли с Петькой к брёвнам.
Я лёг на землю и заглянул под брёвна. Ящика не было видно. Но я не испугался — он у нас запрятан с секретом. Надо немного подлезть под брёвна, вытащить сено, а уж за ним будет и «наше хозяйство». Я так и сделал. Но ящика не было. Я всё дальше забирался под брёвна, шарил руками, и сердце у меня замирало.
— Он же тебя проведёт и выведет, — услышал я голос дяди Никиты. — Такой дружок хуже разбойника. А ты у меня простачок-дурачок!..
Я быстро вылез из-под брёвен. Дядя Никита уводил Петьку домой. Заикаясь, я закричал, что к брёвнам не подходил уже три недели и что наш ящик, наверно, утащил Стёпка Мальков.
Петька не оглянулся.
— Собака! — озлился я и швырнул ему вслед пустым патроном и пряжкой от уздечки. — Возьми своё, подавись!
Вскоре у себя на огороде дядя Никита построил Петьке новый дом и позвал играть с сыном Настю.
Как-то раз я увидел Петьку и Настю в новом доме. Они обедали и разговаривали о сенокосе. Настя величала Петьку «батюшкой» и «Петром Никитичем». Потом она показывала Петьке разноцветные стёкла, фаянсовые черепки и разные баночки. Я стоял у изгороди и ждал. Меня не заметили и обедать не позвали. Тогда я понял: с Петькой мы больше не дружки.
Я поднял камень, нацелился и метнул в новый Петькин дом. Я выкрикнул все обидные для Петьки прозвища: «Сладкая патока», «Постный сахар», «Тихий барин», «Штаны на вате».
Петька покраснел, и глаза его наполнились слезами.
— А ты… ты… попрошайка!.. — закричал он и побежал за отцом.
С этого дня я объявил Петьке войну.
Вскоре моего отца вызвали в суд и оштрафовали за драку с дядей Никитой на сорок рублей.
С обиды отец пропил ещё двадцать и приехал домой пьяным. Мать облила ему голову холодной водой и с трудом уговорила лечь спать. Отец лежал в чулане и плакал: