Чемпион
Шрифт:
В бороду Ромке Глисту полетел левый боковой.
Ну типа — правый коронный, левый похоронный, как говаривали бойцы.
Что «что-то» не так, Пельмень понял сразу. Это был и не удар вовсе, а так некоторый непонятный высер, за время которого Александр в прежнем теле успел бы отжаться с десяток раз...
Ромка Глиста легко увернулся от удара. Саня запоздало припомнил по прежней памяти — Глиста то боксёр, разрядник по юношам.
— Кия!
Вот это вот «кия» — это был звук, с которым нога Глиста, обутая в сандалий с твёрдой подошвой, проткнула огромное и рыхлое пузо Пельменя. Пробить «броню» удар не пробил, но попал прямо в солнышко.
Содрогнулись жиры.
И в следующий миг огромная сто тридцати килограммовая туша безобидного мальчика осела на пятую точку, хватая ртом воздух.
Глиста прыгал перед ним в челноке.
— Вставай, че вставай, я тебе пропишу!
Саша видел удар этого придурка и будь он в своей прежней кондиции, то сто раз успел бы от него уклониться. Потом схватить Ромку за ногу, скрутить в бараний рог, а сандалию запихать Глисте в жопу в профилактических целях. Однако от прежней формы не осталось и следа. Этот мальчик, огромный и неповоротливый, вряд ли мог ходить без отдышки, какой там уклониться от удара.
Прочувствовав тычок Ромки всеми своими легкими, Пельмень сидел на жопе и хватал ртом воздух с широко выпученными глазами. Своей беспомощности Пельмень малостью охренел.
На глаза навернулись слёзы.
И в любое другое время, мальчик бы наверняка расплакался. Но теперь Пельмень не за что не мог позволить себе детскую блажь и стиснув зубы, начал активно шевелить носом, сдерживая слёзы.
Ещё чего не хватало!
Его порой на спаррингах так в настил втыкали местные «хабибы», что мама не горюй. И ничего.
А тут...
Манипуляции живо отразились на его лице, которое итак выглядело глуповато.
И блин, как не кстати одна из монет надёжно (как казалось) вставленная в Сашину жопу, вывалилась и выкатилась из штанины.
Глиста поднял монетку, но тут же выронил, почувствовав навязчивый запах дерьма.
— Фу блин, Пельмененко, ты че ее засунул себе в задницу! — Ромка брезгливо вытер руку о землю.
— На пиво тебе берег... — прошипел Пельмень.
Девчонки озорно хихикали, у лошка голосок прорезался. Но ради галочки таки пожурили Глисту.
— Рома, не трожь Сашеньку, — всплеснула руками Светка и потушила свой окурок, выкуренный до фильтра. — Пойдём.
Света.
Звезда минета, блин, подумал Пельмень, вспомнив бородатую дразнилку.
Рома, впрочем, трогать никого не собирался. Прыгать в челноке перестал. Подначивать тоже. Видать сам малость струхнул, что после удара у толстяка глаза вылезли на лоб и началось кислородное голодание. Но по карманам своими шаловливыми ручками прошёлся, как будто так и надо. Монету, вывалившуюся из штанины, подымать не стал.
Пельмень сидел, держась руками за грудь и сипло дыша, когда компашка ушла из «курилки».
Потрескивал уличный фонарь.
Modern talking в актовом зале сменил Ласковый май.
Детство, детство, ты куда бежишь,
Детство, детство, ты куда спешишь,
Не наигрался я ещё с тобой,
Детство, детство, ты куда, постой.
Зашибись, че.
Саша заставил себя подняться на корточки, сделал несколько резких выдохов, пытаясь восстановить дыхание. Почувствовал, как неприятно прилипли трусы к булкам... этого только не хватало. Быть избитым под Шатунова на школьной дискотеке дистрофиком, да ещё и обосраться — хреново началась жизнь в новом теле, что ещё сказать.
В этот момент из-за угла школы вывернули сразу две фигуры. Одна принадлежала однокласснице Пельменя — Зое Калашниковой. Заучка и ботанша, почему-то ходившая в мужских туфлях на два размера больше ее ноги и в дурацком берете, который становился ещё более дурацким, когда она надевала свои очки с линзами в палец толщиной. Вторая фигура принадлежала завучу по воспитательной работе Тамаре Константиновне, которую Зоя вела к «месту преступления» едва ли не за руку и не силком. Завуч была молодой женщиной, с хорошей такой грудью, пусть не упругой, но крепкого третьего размера и жопой на отлёт. Правда эти несомненные таланты частично скрывались под невнятным серым костюмом советского покроя.
— Прокофьев избил Пельмененко, Тамара Константиновна, — отчеканила заучка. — Мы должны немедленно позвонить в милицию! Что это за человек такой не хороший!
Тамара Константиновна подошла к Пельменю.
— Саша, как ты себя чувствуешь? — она наклонилась над ним и внимательно осмотрела. — Зоя говорит правду — тебя побил Прокофьев?
Саша, хоть ещё и не пришёл в себя, воспользовался этой возможностью, чтобы разглядеть «холмики» завуча поближе и пришёл к выводу, что первоначальная его оценка в корне неверна. Тут полноценный четвёртый размер. Сиськи отлётные.
Сглотнул. Облизнул губы.
И поднялся от греха подальше, отряхивая зад от уличной пыли. Перепачкался, зато сзади не видно размытое коричневое пятнышко в межбулочном пространстве.
Майка вздыбилась до пупка, живот торчит, бока выпирают.
— Упал, Тамара Константиновна. Никто меня не бил, — понятно, что выдавать Глисту, а тем более стучать ментам, не стоило. С Прокофьевым они ещё разберутся чуточку позже. Всему своё время.
— Упал? — уточнила завуч с недоверием в голосе.
— Агась.
— И что тебя ноги не держат?
— Тамара Константиновна, я видел, как Рома ударил его ногой в живот, — затарахтела Зоя. — Пельмененко, не надо его тут выгораживать. Понял меня?
— Так... — Завуч скрестила руки на груди. — Ну ка, иди сюда. Упал он... а ну дыхни!
— Тамара Константиновна, ну хорош...
— Дыхни, кому говорю!
Пельмень дыхнул — всем своим луко-чесночным смрадом (прежний Пельмененко отчего-то не считал нужным чистить зубы и жрал все подряд), чем слегка сбил завуча с толку.