Человек-подушка
Шрифт:
Ариэль. Ты сказал, что дашь ему десять секунд. Это было невежливо с твоей стороны.
Тупольски. Ариэль, а что вообще вежливого может быть в убийстве человека, который стоит перед тобой на коленях с мешком на голове?
Ариэль. Все равно.
Тупольски. Послушай, хватит ныть. Хватит на сегодняшний день. Что с тобой происходит? Мы раскрыли сложнейшее дело, как бы ты к нему не относился? Правда ведь?
Ариэль. Да, мне кажется, что да.
Тупольски. Когда тебе стукнет семьдесят, дети принесут тебе еще больше конфеток.
Ариэль вздыхает.
Послушай, кончай эту писанину, вычисти камеру и сожги рассказы. Хорошо? Я пойду поговорю с родителями немой девочки, предупрежу о поросятах.
Тупольски выходит. Ариэль выливает еще немного бензина в огонь, берет пачку бумаг и долго смотрит на нее. Мертвый Катурян медленно встает на ноги, снимает мешок с окровавленной головы, смотрит на Ариэля, который сидит за столом, и начинает говорить.
Катурян. В те семь с тремя четвертями секунд, которые ему дали перед смертью, Катурян Катурян придумал свою последнюю историю вместо того, чтобы молиться о брате. Все, что он успел за это время, правильнее было бы назвать сноской к рассказу, но все же эта была важная сноска…
Михал появляется в луче света, бьющего снизу, прислоняется к косяку двери.
Счастливого, здорового мальчика по имени Михал Катурян накануне той ночи, когда родители должны были начать его мучить семь последующих лет, посетил один человек, весь состоящий из розовеньких подушечек, который улыбался во весь свой пухлый рот. Человек сел подле Михала и заговорил с ним. Он рассказал ему о его тяжкой жизни, с которой он будет вынужден мириться в будущем, и о том, как он может разом покончить с ней, а также спасти от неминуемой смерти на холодном тюремном полу своего единственного, любимого брата. Человек посоветовал Михалу, что будет лучше, если он уйдет вместе с ним из дома и тем самым избежит кошмара для обоих. И тогда Михал сказал…
Михал. Но если я сейчас предпочту уйти сам, мой брат никогда не услышит моих страданий, ведь правда?
Катурян. «Нет, не услышит», – сказал ему Человек-подушка.
Михал. Но если мой брат никогда не услышит моих страданий, он никогда не напишет тех рассказов, которые он уже научился писать, ведь правда?
Катурян. «И это правда», – сказал ему Человек-подушка. И тогда Михал немного задумался и сказал…
Михал. Мне кажется, мы должны истории дать шанс развиваться так, как она должна развиваться: меня должны мучить, а он должен слышать мои крики, потому что сейчас мне уже кажется, что я всем сердцем полюблю эти рассказы. Мне кажется, я буду обожать их всю мою жизнь.
Свет, сосредоточившийся на Михале, гаснет.
Катурян. Эта история должна завершиться в весьма модных сегодня мрачных тонах, когда Михал проходит сквозь все свои мучения, когда Катурян пишет свои рассказы только лишь для того, чтобы они сгорели в корзине для бумаг и были стерты с лица земли по прихоти полицейской ищейки. История может завершиться таким способом – коротким; она попросту окончится пистолетным выстрелом, который мгновенно вышибет мозги Катуряна, за одну-две секунды. А может быть, будет лучше, если она закончится не совсем так, потому что это было бы неправильно. По причинам, о которых знает лишь только он один, полицейская ищейка в последнюю минуту решит все-таки не бросать рассказы в горящую корзину, но аккуратно положит их в папку Катуряна и спрячет ее до поры до времени, чтобы снова напомнить о ней людям через пятьдесят долгих лет.
Ариэль кладет рассказы в контейнер.
Это факт несколько осветляет смерть героя в весьма модных сегодня мрачных тонах. И так или иначе… так или иначе… приводит вещи в согласие с их духом, а нас – к ощущению справедливости.
Ариэль заливает водой костер в корзине, в этот момент свет очень медленно начинает гаснуть.
Занавес