Царь
Шрифт:
– Ты бы послал к Ван Дейку человека потолковее, обрадовал бы что ли?
– Чему обрадовал?
– Тому, что истинную веру обрел!
Корнилий Михальский же, тем временем спешно вел свою хоругвь к Можайску. За прошедшие шесть лет литвин немало преуспел на службе. Сманивший его от лисовчиков, тогда еще просто мекленбургский герцог ни в чем не нарушил своего обещания и байстрюк*, которого никто не считал за шляхтича, стал царским стольником, получил вотчины и теперь вел на войну свой собственный отряд. Через жену он породнился со старым русским дворянством, но и этой женитьбы не случилось бы, если бы не его господин, так что и тут он был всем обязан государю. А потому не было у русского царя более преданного человека, чем этот литвинский перебежчик. Прикажи он ему убить любого человека, кажется, зубами бы загрыз, но в том то и дело, что приказы такие Иван Федорович отдавал очень редко. Нет, бывало, что хватали они по его приказу изменников и тащили на суд и расправу, только вот случилось это ровно четыре раза. К тому же, государь сам изменников никогда не судил, а повелевал разобрать дело Земскому собору. А уж, чтобы побить слуг и домочадцев, да поджечь дом, да разорить имущество, как это, говорят, бывало при покойном Иване Васильевиче, так такого и вовсе не водилось. Но за эту мягкость и уважение к закону еще больше почитал государя Михальский. Так что зря Корнилия полагали на Москве таким уж душегубом. Вот татей да разбойников он извел много, этого не отнять. Так ведь от этого всем только польза, ну кроме разве что разбойников.
Воеводой в Можайске сидел князь Дмитрий Михайлович Пожарский