Быстрые кони
Шрифт:
А краем глаза вижу: нависла, дышит над самым моим плечом лошадиная морда с длинными волосками в розовых: горячих ноздрях, а прямо в затылок дедушке, прямо под околыш дедушкиного картуза уткнулся, потом отодвинулся, потом опять рядом закачался вороненый ружейный ствол.
Это, значит, с тылу к нам, к самому задку тарантаса подстроился еще кто-то верховой, и вот он-то и говорит насмешливым голосом. И как заговорит, как, должно быть, пониже наклонится у себя там наверху, в седле, так на меня оттуда спиртом и наносит.
И от него спиртом наносит, и от коня потным, горячим запахом наносит, и от этого мне сделалось муторно, стало еще страшней, а голос все подгоняет:
— Давай, давай, Крылов, деловой человек, на мост правь, на мост! Там ты нам всем сразу кошель-то и выложишь… А заартачишься — мы самого тебя рядышком с потомком твоим уложим заместо перил.
Он так говорит, а те двое ждут, в седлах сидят, все не шевелятся. Только лошадей своих теперь повернули поперек моста, голова к голове. И под руками у них на коленях тоже что-то опасно взблескивает.
Этот же, сопровождающий нас и, должно быть, в шайке главный, подталкивает и подталкивает дедушку ружьем:
— Ну, может, Крылов, мы тебя укладывать и погодим… Может, маленько и помилуем. Если все до копеечки нам на ладошках да стоя на коленках преподнесешь!
А дедушка молчит, лицо у дедушки каменное. Лишь на правой щеке правый ус, как бы совершенно сам, часто и часто дергается, а все остальное лицо — твердый камень. И кулаки с широкими в них вожжами тоже будто каменные.
Только вот плечом от меня дедушка едва заметно отклоняется да отклоняется, да вдруг с локтя, с полуоборота как даст по навислому сзади ружью и по лошадиной морде, как вскочит в тарантасе, как швырнет меня под ноги себе, да как закричит ужасным голосом Пчелке: «Да-ё-ошь!» — так все тут сразу и смешалось.
Ружье у конвоира, должно быть, вылетело, потому что он тоже что-то заорал; а Пчелка, словно ее ошпарили кипятком, рванула вскок и со всем нашим грузом-тарантасом понеслась прямо на тех, на двоих.
Те двое ахнуть не успели, Пчелка врезалась меж тесно стоящих поперек моста лошадей, и одна из них, ушибленная в грудь тупым торцом оглобли, скалясь и визжа, вздыбилась такою свечою, что я из-под низу, со дна тарантаса, увидел отчетливо на ее передних подковах все стесанные до блеска шипы, гвозди.
Она чуть было не рухнула этими обеими подковами к нам в тарантас, да тяжелый всадник и седло перевесили, и, заваливаясь на спину, она сама и ее седок начали медленно падать за неогражденный край моста, в дымную от глубины и от утреннего холода речку.
Что было со вторым всадником, а тем более с тем, который не устерег нас, — я разглядеть уже не мог.
Мост под нами пробренчал гулко, коротко. Пчелка понеслась теперь по свободной дороге так, что сквозь плетушку тарантаса засвистел воздух. А дедушка все не давал мне поднять головы. Он больно держал меня за плечо; он, должно быть, боялся, что вослед нам будет погоня, затрещат выстрелы, и вот все загораживал и загораживал меня собой, все подняться мне не давал.
Но выстрелов не раздалось, вослед нам летели только угрозные крики, да и те скоро смолкли. Не было и погони.
И вот, слышу, Пчелка затопала реже, сильно отфыркиваясь, перешла на ровный шаг, а дедушка перестал меня загораживать, удерживать.
— Вставай… Все! Стрелять они струсили… Тут Тяпнево близко… А вон и сами тяпневские плотники легки на помине.
И приподымаюсь, смотрю, а из-за поворота, из-за просветлевших совсем елок выкатывается нам навстречу целая ватага мужиков с плотницкими ящиками в руках, с длинными и гибкими на плечах пилами.
Солнышко на стальных полотнах пил зеркально играет, так и отсвечивает. Мужики еще издали нам машут, кричат что-то приветственное, веселое, потому что ничего еще, конечно, и не подозревают. Но когда с нами сошлись, да посмотрели на шумно дышащую Пчелку, да как глянули на серьезные наши лица, то сразу смолкли.
Дедушка стянул с головы картуз, отер расшибленным кулаком мокрый лоб, сказал:
— Ну, ребята, что сейчас было — пером не описать…
— Что такое? Что? — зашумели мужики, а дедушка им тут и объяснил: «Вот, мол, что… Банда!»
Лысый, широкогрудый, в тонкой, розовой, несмотря на утренний холод, расстегнутой чуть ли не до пояса рубахе, и такой весь удивительно квадратный мужик, что я мигом признал в нем Колю Кряжа, сразу нахмурился, сразу потянул из подручного ящика топор.
— Где они?
Другие мужики тоже полезли за топорами, а дедушка сказал:
— Ищи ветра в поле. Банда — она банда и есть. Раз не удалось, ждать ловцов на свою голову не будет.
И дедушка усмехнулся, добавил:
— Только ведь они думают: и вы теперь все по избам попрячетесь. Домой побежите.
— Вот это им — шиш! — моментально ответил Коля Кряж, подхватил с дороги ящик с инструментами, махнул мужикам: — Айда на мост! Торчать тут нечего…
Он им махнул, дедушку же спросил осторожно:
— А ты куда сейчас, Андреич? С нами? Или пока что в Тяпнево на отдышку?
Но дедушка принялся разворачивать Пчелку, ответил:
— Отдышимся, когда наработаемся… Да я ведь и в самом деле вам получку привез! Откуда вот только банда-то про это пронюхала? Я даже дома у себя о ваших денежках — ни гу-гу!
Коля Кряж нахмурился, сказал:
— Зато у нас в деревне этой получки ждали и все вслух обсуждали. А что поведаешь другу, то тут же пойдет по кругу. Вот оно и — выплыло! Но, ничего, Андреич… Мы с тобой этот мост начали, с тобой да с твоим Санькой нынче его до последнего бревнышка и завершим.
А когда мужики опять шумною ватагою двинулись по дороге вниз, то все теперь старались шагать не только поближе к нам, а и поближе к Пчелке. Все похлопывали ее, поглаживали по золотистым бокам, все Пчелку хвалили: