Бун-Тур
Шрифт:
— Вы, Семен Петрович, не смягчайте! — не вытерпела Галина Аркадьевна. — Зыкин нарушил основное правило!
— Нарушил, — вяло согласился Сеня Петрович и послушно повторил: — Основное…
— И про газету расскажите! — приказала старшая вожатая. — Это же такой вопрос!
— Вопрос, — опять повторил Сеня Петрович и пояснил: — Коля Зыкин провинился еще и в том, что потратил газету на жуков…
Никто ничего не понял: какую газету, как потратил? И выяснилось: Бун в темноте вместо простой бумаги унес из красного уголка старую отрядную стенгазету. Не разобрал, что это за бумага, и запалил ее в лесу.
У меня и злость на Буна выдохлась. За газету могут здорово всыпать. Выручать друга надо, а не злиться!
Как только Сеня Петрович закончил и старшая пионервожатая открыла прения, я поднял руку. Она видела, но сделала вид, что не замечает.
— Кто хочет выступить? — несколько раз повторила она.
Бун мне шепчет:
— Не надо, Тур! Не лезь! Выкручусь!
А я уже завелся. Поднял вторую руку. В столовой загалдели:
— Данилов хочет! Данилов!
Посмотрела на меня Галина Аркадьевна и говорит:
— Я бы пока слово Данилову не давала. Мы знаем, что он дружит с Зыкиным и, конечно, будет его оправдывать!
— Буду! — крикнул я. — Друзья и должны защищать друг друга! У врагов, что ли, помощи просить? От них не дождешься!
— Слышите? — воскликнула старшая вожатая. — Вы слышите, что он говорит?.. А ведь Данилов взрослый человек — должен понимать, что врагов у нас нет! Все мы — друзья, честные, объективные, и относимся друг к другу с одинаковой требовательностью! Или в вашем отряде существуют другие законы?
— Почему же? — смутился Сеня Петрович. — Мы — как все! Как везде! У нас в отряде тоже все одинаковы…
Это меня больше всего и рассердило. Почему он такой на-все-согласный, этот Сеня Петрович? Ведь не согласен он с Галиной Аркадьевной. Вижу, что не согласен! Он бы и сбор не затеивал! Попилил бы маленько Буна и — конец!.. Меня и прорвало!
— Одинаковы? — спрашиваю. — Все и везде одинаковы?
Сеня Петрович от неожиданности очки в карман сунул, засмущался еще больше, но ответил:
— Все… Одинаковы… То есть — равны.
Тут я и поймал его.
— Если все равны, то почему Галина Аркадьевна не хочет дать мне слово? Это раз! И еще: если все равны, то почему вы, Сеня Петрович, не со всеми сидите на камешке? Не с Галиной Аркадьевной, например?
Глаза у старшей пионервожатой опять, как тогда, циркулем обвело. Голова у нее, как на подшипниках, то ко мне, то к нему поворачивается.
— Что такое? Какой камешек?
Сеня Петрович спрятался за темные очки и сказал:
— Ты еще м-маленький, н-не поймешь.
Бун двумя руками ухватился за меня и как дернет! Я и сел, а язык сам во рту ворочается:
— Неувязочка у вас получается: то взрослый — понимать должен, то маленький — не поймешь!
Мальчишки и девчонки засмеялись. Галина Аркадьевна и Сеня Петрович стоят у стола и не знают, что делать дальше. Сбил я их с толку. А сам думаю: на этот раз не пронесет — готовься, Тур, к взбучке! Да еще к какой!
И вдруг — горн! Поет — зовет весь лагерь! Выручил он и меня, и наших вожатых. Сеня Петрович быстренько объявил, что сбор отряда переносится. Нас построили и повели в центр лагеря на площадку перед трибуной. Там всегда проводят всякие торжества.
Другого такого хорошего митинга я за всю жизнь не помню. Выступали из колхоза — хвалили нас за помощь. Мы там грядки пололи, сено убирали. Но дело не в том. Нас с Буном этот митинг прямо-таки от гибели спас.
Говорили долго. Сначала от имени правления колхоза. Потом от имени руководства лагеря. Потом от имени и по поручению пионеров. Благодарили друг друга. Обещали и в будущем году крепить взаимную помощь.
Проговорили чуть не до самого обеда. А после обеда, извините, тихий час! Его никто, даже старшая пионервожатая, не имеет права нарушать! В тихий час сбор не соберешь! А после — чай! Тоже дело святое! А после чая — подготовка к отъезду в город! Потом был ужин и прощальный костер. Так сбор отряда в лагере и не состоялся. А может, Сеня Петрович нарочно все подстроил, чтобы его не было? Не знаю.
Но напрасно мы радовались с Буном. Это была лишь временная отсрочка.
Злой мальчик
Мы проучились уже четыре дня. Настроение у нас с Буном неважное. Ходим, как над бомбой замедленного действия, и только одна у нас мысль: будет сбор, или Галина Аркадьевна отпустит нам летние грехи?
— Не жди! — говорит Бун. — Под амнистию не попадем. Очень уж ты перестарался!
Я даже спорить не стал. Сам знаю, что перестарался. И опять получается так, что вроде бы Галина Аркадьевна права. Нас только распусти, а отвечать-то ей! Сломал бы Бун ногу в лесу, что тогда? Буна бы — в больницу, а Галину Аркадьевну — в канцелярию за приказом об увольнении…
Амнистии не было. На большой перемене подошел к нам Борька Шилов — председатель совета отряда. Глаза официальные, походка деловая. Сразу видно, что сейчас он подходит к нам не как свой парень, одноклассник, а как председатель.
— Что вы натворили в лагере?
— Когда сбор? — спросил Бун.
— Сегодня после уроков.
— После уроков и узнаешь! — сказал я Борьке.
Он свысока посмотрел на нас.
— Я не из любопытства. Хотел заранее подготовить вопрос. Галина Аркадьевна отказалась присутствовать на сборе.
— Отказалась? — вырвалось у Буна.
— Сбора, значит, не будет? — спросил я.
— Будет. Только без Галины Аркадьевны. Она сказала, что слишком обижена на вас, чтобы быть беспристрастной.
Это была такая новость, о которой не сразу скажешь, хорошая она или плохая. Правда, нам с Буном полегчало, но одновременно эта новость как-то пришибла нас. Я, пожалуй, даже пожалел, что Галина Аркадьевна не придет на сбор. Пришла бы, потолковали, и если бы вышел откровенный разговор, то, может быть, и поняли бы друг друга.