Чтение онлайн

Перед Кириллом – плетень, за плетнем Улька. И не об этом ли жаловались тогда Улькины глаза?

– А ты говори, говори. Говори все, все говори… меня не бойся, – и он даже и не заметил, как взял Ульку за плечо.

Улька присела на камень, разгребла босой ногой песок. С головы упала копна волос. Улька подхватила их обеими руками, улыбаясь, глянула на Кирилла, потом смело, решительно тряхнула головой.

– Эх, все равно уж… Кому-нибудь да доведется… Ты потянул… тебе… Выйти нельзя. Я на гумно, и он на гумно, пес гундосый… Я в баню, и он в баню… Да все щиплет… А я что – бревно, что ль?

Смолкла.

Кириллу хотелось – вот сейчас же – потянуться к ней сильными руками, крепко стиснуть, сказать то, что думает. Робел, шептал тихо:

– Эх, Улька! Отчего тебя первую не встретил! – и громче, с перерывами добавил: – А ты… ты сама… не боишься… греха не боишься… А?

Улька улыбнулась, посмотрела на свои голые ноги.

– Греха? С кем? С желанным ежели, какой грех? Эх, Кирилл Сенафонтыч… не приведи никому… Он ведь, Пашка – фу-у, – брезгливо отфыркнулась она, – слюнтяй, измусолил всю в первую ночь… Лягушка…

Чуть помолчала, потом выпрямилась и вплотную подползла к Кириллу. При луне видны впадины ее глаз, точеный нос, на висках кудерьки серебрятся, как и берега реки.

– Умучили они меня, – зашептала она, – умучили… Кирюшка. Да и тебя умучили… Думаешь – баба, мол, не вижу, не чую? Ох, Кирюша!

Оборвала.

Громче заплескалась река в зарослях ветельника.

Громче закричала иволга.

Зашумел камыш.

Сильными руками Кирилл перепоясал Ульку.

Улькины губы – жадные – потянулись… вдруг она, упругая, сильная до этого – обмякла…

«Бот-бот-бот!»

Вздрогнули.

Мимо промчался, задрав кверху хвост, рысак, а за ним – Зинка и Маркел Быков.

– Кирю-ю-юша-а! – надрывалась Зинка. – Рысак сбежал!

– Пойдем, – шепнул Кирилл, и вместе с Улькой они кинулись через залив, скрылись в зарослях кустарника, потом пересекли огороды, выбрались в гору и присели под кустом.

Тихо дремал, шелестел кудрявыми листьями орешник…

– Нонче орехи будут… – тихо, в смехе говорит Улька.

– Будут… – так же тихо отвечает Кирилл.

В предутреннюю рань Кирилл стоял на горе под кустом орешника и смотрел вслед убегающей Ульке. А когда она скрылась в густой заросли кустарника, затем, выскочив за рекой, перебежала переулком и толкнулась в калитку, – Кирилл, отмахиваясь от назойливого комара, старой заброшенной дорожкой направился в долину.

Шел он твердо, и ему казалось, что сейчас он очень похож на только что выкупанного в реке рысака. Такое сравнение сначала его рассмешило, но твердость в поступи, упругость в теле и желание радостно кричать, петь – вновь подтвердили такое сравнение.

Он остановился, хлопнул руками по бедрам и, тихо насвистывая песенку, долго смотрел на Широкий Буерак, на избу Маркела Быкова.

Во дворе Быкова бегала Улька, а на «рыльце неподвижно стоял Маркел.

– Да вот так-то вот, – сам не зная к чему, сказал Кирилл и посмотрел на пойму реки Алай, расположенную перед селом и порезанную полосками с картошкой, капустой и тыквой.

Он хотел обмозговать предстоящую работу в долине, где и как построить плотину, прорыть канаву, но-невольно перескочил совсем на другое. Упругость в теле (такая упругость у него была только в первые дни его возвращения с фронта) ему была так же приятна, как приятно в знойный день припасть к холодному роднику. Приятно было и то, что Улька не отвернулась, а, вишь ты, провела с ним всю ночь на горе, под кустом орешника. Она, не умолкая, рассказывала про Маркела Быкова, про его крав, про Павла, про то, как ей тяжело живется у Быковых.

Кирилл внимательно слушал ее, вместе с ней переживал унижение, и у него росла ненависть не только к Быкову, но и к Плакущеву, к Гурьянову, ко всему селу. И когда Улька сильными руками пригибала, будто непослушный куст вишни, его голову, подолгу жадно целовала его в губы, в глаза и шепотом спрашивала: «Любишь ли, Киря?» – Кирилл некоторое время в каком-то забытьи молчал, потом подхватывал ее на руки, говорил: «Видишь… видишь ведь».

И сейчас, в предутреннюю рань, Улька ему казалась уже не только молодой, сочной, а и родной, близкой – такой, будто они знаются уже не один год. Он не тронул ее в эту ночь, отпустил от себя такой же, как она и пришла. Боялся тронуть. Боялся огласки. И еще больше боялся того, как бы этим не нанести ей обиды. Он-то сам перенесет все – и огласку, и обиду, и также то, если от него кое-кто отвернется на селе. Ну, а как она, Улька?

«Как? Дурак, – ругнул он себя. – Как? Надо было разом рвать – вот так. А ты нюни распустил, слюни. Да и то, – рассуждал он, – нельзя же на другом человеке себя утешать. Верно, баба она молодая, да еще, кажись, совсем девка – требуется ей при бездействующем муже-дураке. Но ведь и то не гожа – с другого шкуру драть, чтобы раны свои залечить… Не гожа. Впрочем, ты ничего не потерял, Кирька», – сказал он себе и быстрее зашагал под уклон.

Узнав от Захара о решении схода, дедушка Катай поднялся раньше всех, наскоро плеснул водой в сморщенное лицо, вышел на улицу и побежал по дворам, одобрительно хлопая мужиков ладонью по тощим плечам:

– От смерти всегда надо убегать… Он'а, смерть-то, из-за угла на тебя, а ты за другой, а ей кукиш, на-ка, мол.

– Ну да, дедок, – смеялись мужики. – Она тебя в гроб, а ты ей пятки – догони-ка, мол… Догонишь, так лягу.

И еще Катай ссорился с бабами: