Бремя империи
Шрифт:
Я отвернулся, посмотрел на море. Может, оно мне скажет, как поступить? Но море не обращало на меня внимания, оно все с тем же упорством вгрызалось в монолит скалы, на которой я стоял, как делало это тысячи лет…
Народ жив до тех пор, пока найдется хоть один человек, готовый отдать жизнь за жизнь своего народа…
Повернувшись, я направился к машине…
Смотревшая через окно на площадку Юлия тяжело вздохнула. Продолжалось все то же — черная правительственная машина, какой-то невзрачный, неприметный человек рядом. Что-то жгло ее изнутри, помилование облегчения не приносило — она чувствовала, что поступила неправильно, но ничего сделать уже не могла.
Ничего не исправить… Поздно…
Да и исправлять нет смысла. Он такой — какой есть. Он не изменится, не раскается, самое чудовищное — что он чувствует себя правым. И она — не изменится тоже. Поэтому и вместе им не быть.
Она же, Это главное, Похожа на тебя. В долгом пути Я заплету В волосы ленты… И не способна на покой Я знак подам тебе рукой… Прощаясь с тобой Как будто с легендой…— Можно… — откликнулась она на осторожный стук в дверь.
Открыв дверь, в комнату проскользнула одна из медсестер. Невысокая, пухленькая, она компенсировала собственные неудачи на любовном фронте активным участием во всем, что происходило здесь, в этом санатории. Все сплетни и слухи, ходившие здесь — ну или почти все, — имели один источник. Юлия с ней подружилась — она нуждалась в тепле, в простом человеческом участии. Даже ей кое-что рассказала — не все, конечно…
— Это он, да… — с ходу начала Ниночка, закатив глаза… — красавчик… А форма — умереть можно… За ним машина приехала, вы видели… Правительственная!
— Ты ошибаешься… — Юлии с трудом удавалось держаться, чтобы не заплакать. — Ты ошибаешься, это не он…
— Ну, что же вы так… — Ниночка подошла ближе, обняла подругу за плечи. — Так же нельзя. В конце концов, ребенку нужен отец…
— Можно…