Чтение онлайн

Крыша над головой — роскошь. В моем доме лестничные колодцы населяли целые семьи. Лифты не работали из-за отсутствия электричества, а потому самые дешевые квартиры в городе располагались на верхних этажах высотных зданий. По западным стандартам их нельзя было считать высотными, но из моей квартирки на десятом этаже открывался вид на весь город.

Впрочем, снять эту квартирку меня соблазнил не вид, а обыкновенное пианино, напомнившее о далеких днях детства. Антикварный музыкальный инструмент, когда-то привезенный из Португалии и брошенный колонистами при бегстве. Его крышка была закрыта, так что я не мог проверить звук. Но как только мне сказали, что квартира сдается вместе с пианино, я тотчас согласился, несмотря на кругленькую сумму, которую с меня содрали.

Большую часть дня я сидел на крошечном балконе, наблюдая за тем, как город сам себя пожирает. Поскольку найти дрова не представлялось возможным, а большинство городских окон не имели стекол и были затянуты лишь противомоскитной сеткой, жители Бейры решили, что в качестве топлива сгодятся оконные рамы. Когда и этот ресурс исчерпался, народ взялся за мебель. Потом те, у кого мебель закончилась, принялись снимать с петель двери. Вечером, когда дым десяти тысяч импровизированных очагов разъедал мне глаза, я уходил с балкона и ложился спать. На радиоприемник рассчитывать не приходилось: отыскать в разоренном городе батарейки было практически невозможно.

С пианино случилась целая история. Едва заселившись в квартиру, я первым делом взломал замок и, сняв с клавиш крышку, попытался что-нибудь сыграть. Инструмент издал жутковатые мертвые звуки, даже отдаленно не напоминавшие музыку. Тогда я приподнял верхнюю крышку и заглянул внутрь.

Струны были перерезаны.

К пианино прилагался стул. Сняв сиденье, я обнаружил, что внутри он битком набит нотами. Среди них нашелся «Хорошо темперированный клавир» Баха. Мне удалось, приложив невероятные усилия, выволочь пианино на балкон, где я и принялся играть: хлоп-хлоп-бум. Неделя шла за неделей, и моя исполнительская техника улучшилась настолько, что я стал улавливать подобие мелодии. Наконец-то пианинные молоточки начали попадать в цель, тишайшим образом ударяя по струнам моего воображения.

Я прекратил играть и посмотрел на дальнюю окраину, где вдоль кромки воды протянулась старая туристическая зона. Пляжные домики приспособили под жилье заполонившие побережье беженцы, которые толпами устремились к морю из растерзанной войной внутренней части страны. Я ужасом ждал, когда население Бейры вот-вот достигнет критической отметки. Казалось, город вопреки логике отчаянно стремился увеличить количество своих жителей. За двадцать лет скудного существования он научился обеспечивать свои нужды за счет собственных отбросов. Я представил себе, как это явление цепной реакцией распространяется по всему миру: иллюзорное, убого-самодостаточное существование.

На городской транспорт нельзя полагаться. Город пришел в упадок настолько, что давно привык обходиться без окружающего мира. Развлечения более чем скромны. На побережье всего несколько крошечных магазинчиков-баров, разместившихся в глинобитных хижинах. Время от времени — чаще всего ближе к вечеру — я отправлялся наугад в одно из таких заведений, порой даже ехал на своем пикапе, если удавалось раздобыть бензин.

Поскольку с транспортом дела обстояли скверно, любая машина превращалась в автобус. Ехать, не взяв пассажиров, означало привлечь к себе внимание полиции. Однажды, когда я отправился на машине к морю, один человек которого я подобрал, постучал по крыше кабины и показал неизвестную мне ранее дорогу к побережью. Еще несколько пассажиров, судя по всему, тоже знали эти места. Высадив попутчиков, я вскоре выехал к пляжу. Новый бар был огражден с трех сторон плетнем из тростника. Местечко, как мне показалось, было не лишено некоторой амбициозности. Бетонные столы и скамьи украшала мозаика из осколков керамики и зеркал. Зайдя под навес веранды, я увидел на стенах яркие росписи.

Стоявший у стойки белый парень с ярко выраженным австрийским акцентом явно «доставал» юную барменшу.

— Я знаю хозяев таких баров на всем побережье, — произнес он на жуткой мешанине немецкого и ломаного португальского.

Девушка бесстрастно покачала головой.

— Сука гребаная!

Откуда-то из внутреннего помещения появился белый мужчина — по виду профессиональный боксер — и встал рядом с девушкой.

— Вон отсюда! — рявкнул он, даже не глянув на наглого посетителя. Они с этим австрияком, видимо, уже раньше встречались, потому что парень поспешил отойти от стойки и направился к выходу.

— Тебе кранты, козел! — крикнул он. — Ты теперь оглядывайся на улице! Я тут кое-кого знаю!

Бармен моргнул. Это был крупный, рослый, хорошо сложенный мужчина, чисто выбритый, с короткой стрижкой. Близко посаженные глаза, колючий взгляд. Подкачали рот — маленький, с поджатыми губами — и слабовольный подбородок.

— Что за херню порол тут этот недоделок? — спросил он по-английски, ни к кому конкретно не обращаясь, когда австриец ушел. Я с удивлением уловил норфолкский акцент — с первого взгляда я принял бармена за южноафриканца, бура.

Я тут же вступил в разговор и перевел то, что сказал по-немецки этот юный наглец.

— Понятно.

— Примерно что-то в этом роде, — добавил я.

Подобными заведениями в здешних краях обычно владели местные, и мне не терпелось узнать, каким ветром занесло сюда европейца, что заставило его заниматься этим не слишком прибыльным делом. Из напитков в баре оказалось традиционное трио — «фанта», пиво «Карлсберг» с зеленой этикеткой и чибуку, отвратительное пойло местного производства, к которому я так и не привык. Подумалось, что бармен, как и я, должно быть, идеологический сторонник ФРЕЛИМО, социалистического правительства Мозамбика. Что иначе могло привести англичанина в эту нищую страну? Опять-таки, как и я, этот человек был среднего возраста и, судя по всему, принадлежал к породе людей, склонных к частой перемене мест. Для подобных ему типов дом давно превратился в далекое смутное воспоминание.

Бармен явно обрадовался возможности пообщаться с соотечественником, особенно после того как я предложил угостить его пивом. Он снял с полки бутылку «Карлсберга», мы вышли из бара и сели за столик под открытым небом.

Ник Дженкинс, представился он. Я немного рассказал о себе, упомянул о Горонгозе, с удивлением поймав себя на том, с каким удовольствием вспоминаю те времена, пусть даже просто чтобы как-то поддержать ни к чему не обязывающий разговор.

Мы заговорили о войне. Когда я поведал ему, как, несмотря на убеждения, стал работать учителем в центральной части страны, где при поддержке ЮАР хозяйничали боевики из РЕНАМО — и как прямо под носом у них я пропагандировал среди моих семи-восьмилетних подопечных марксизм, — Дженкинс усмехнулся.

Моя собственная жизнь, на взгляд стороннего наблюдателя насыщенная событиями, зависела от причудливых поворотов политической ситуации. А вот Ник Дженкинс, подобно всем истинным авантюристам, неким образом умел дистанцироваться от великих событий современности. В Мозамбике он уже второй раз. В первый раз его занесло сюда в конце шестидесятых, когда он работал на морских торговых линиях, связывавших внешний мир с Мапуту. Тогда этот город был старой колониальной столицей и назывался Лоренсу-Маркиш. Оттуда Дженкинс отправился на Карибы, где основал небольшую экспортно-импортную фирму.