Чтение онлайн

Кэтлин устало вздыхает. Надо в срочном порядке проделать какой-нибудь эксперимент. И она улыбается, чтобы расположить их к себе.

Парень с усыпанным прыщами — а заодно и угрями — лицом тотчас расплывается в улыбке. Он явно уже успел хлебнуть сидра, и теперь ему, что называется, море по колено.

— Я же говорил, что ты своя в доску!

Кэтлин тотчас отметила про себя, что рекомендованная Мудрецом стратегия принесла первый успех. Она сумела определить и правильно разрешить проблему человеческих взаимоотношений. Впервые за всю жизнь она не разревелась в присутствии такого количества парней.

Тем не менее, несмотря ни на что, девушка остается сидеть на своем месте — том самом, которое сама же и выбрала, спиной по ходу поезда, лицом на запад. Она в последний раз смотрит на привычные с детства пустоши. А сейчас перед ней открывается широкая картина. Взгляд Кэтлин устремлен вдаль, поверх голых скал и низких каменистых хребтов, выше давно заброшенных кирпичных стен, над зарослями боярышника, искривленного ветром, — туда, где — если постараться — можно разглядеть ряд заброшенных сарайчиков. Рельеф местности таков, что разглядеть их можно, только сидя спиной по ходу поезда.

Кстати, величайшее заблуждение, что эти сарайчики якобы нельзя разглядеть из окна проходящего поезда. Подобную оплошность допустил Мудрец в самом начале работы над проектом, неправильно прочитав топографическую карту. Ошибка обнаружилась, лишь когда он приступил к изучению планов строительства других объектов, но еще до того, как сами сарайчики были построены. Сама по себе ошибка была пустяковой. И Солли Цукерман — коллега Мудреца и главный смотритель засекреченного зверинца — убедил его, что не стоит ничего переделывать.

Кэтлин вспомнилась ее первая поездка в поезде вместе с Мудрецом. Поскольку она надеялась на продолжение сотрудничества, то называла его мистер Арвен. Мудрец же постоянно подначивал ее, то и дело напоминая, что поскольку он профессор, то девушка должна называть его не иначе как «профессор Арвен». Ведь у него как-никак имеется ученая степень, а поскольку сама Кэтлин обожает всякого рода звания, то должна использовать их в своей речи.

Помнится, тогда Арвен внезапно оборвал себя на полуслове и поспешно вынул часы. Несколько мгновений он молчал — похоже, вел отсчет времени, — после чего выглянул из окна. Затем взял ее за руку и потянул вслед за собой на сиденье — то самое, что располагалось спиной по ходу поезда.

— Я привыкла ездить лицом по ходу поезда, иначе мне делается дурно, — запротестовала Кэтлин. Мудрец ничего не ответил, а она подумала про себя: когда же ты опустишь мою руку? Вместо этого Арвен сжал ее запястье еще сильнее, до боли, и указал в окно.

— А теперь посмотри вон туда! Видишь?

И девушка рассмотрела вдали очертания их якобы засекреченной лаборатории.

Но мистер Цукерман — профессор Цукерман — был прав. Едва мелькнув вдали, сарайчики тотчас скрылись из вида. Так что вряд ли их кто-то обнаружит.

— Вот зараза! — воскликнул Мудрец.

Его слова даже сейчас вызвали у девушки улыбку. Прыщавый парень тотчас поднялся со своего места и сел рядом с ней. Судя по всему, он решил, что она отреагировала на его реплику, которую Кэтлин не расслышала.

Залихватским движением парень отправляет в рот сигарету, но слишком долго роется в карманах в поисках зажигалки. Он сжимает сигарету губами, и та повисает, грозя вот-вот упасть.

Угреватая физиономия заливается краской, и парень сует сигаретную пачку Кэтлин прямо под нос.

— Нет-нет, спасибо, — говорит она и поворачивается к окну. — Смотри… Смотри…

Никакой лаборатории там уже нет.

Густое облако табачного дыма прижимает к стеклу свои липкие белесые ладони.

Кэтлин ушла из школы в четырнадцать лет. Работа в качестве помощницы дядюшки в конторе при скотобойне была не слишком утомительной. Когда привозили новую партию скота, то этим занимались специальные работники. Они подсчитывали, каков будет выход мяса, сколько чего пойдет в отходы, как много заработает компания и что причитается рабочим. У дядюшки имелась секретарша, длинноносая тетка, которая вела деловую переписку. От Кэтлин требовалось содержать в порядке папки с документацией. Еще она печатала для дядюшки списки дел, которые ждали своей очереди, выдавала работникам разделочного цеха их жалованье. Иногда девушку отправляли с поручениями в город. И лишь теперь, уйдя со скотобойни, она поняла, что дядя взял ее на работу главным образом потому, что ему хотелось время от времени ее видеть. Пока Кэтлин была маленькой, он не играл особой роли в ее жизни. Поговаривали, что причиной тому была какая-то размолвка между ним и его братом, то есть ее отцом.

Вскоре после того как отец окончательно бросил их с матерью, к ним в дом наведался дядя. Помнится, мать тогда отправила ее наверх, к себе в комнату. Кэтлин легла на пол, прижимаясь ухом к шелке между половицами. Если дядя и сказал тогда что-то такое, что заслуживало бы внимания, она этого не запомнила.

И вот теперь ей ясно одно — она покидает эти края, причем навсегда. Дядюшке нравилось, когда она была рядом. И многие поручения он придумывал специально ради того, чтобы они могли просто посидеть вдвоем — вместо того чтобы вдвоем работать.

Кэтлин вспомнилось, как они с дядюшкой готовили кровяной пудинг.

— Ты представляешь, мы за год теряем сотни галлонов крови. Что, по-твоему, можно с этим поделать? Как превратить убытки в доходы?

Чем бы они ни занимались — разъезжали по соседским фермам, проводили эксперименты на кухне, колесили по всей округе, — дядюшка неизменно умел преподнести это так, будто важнее ничего нет и быть не может.

— Я перепачкаю кровью платье, — робко возразила тогда Кэтлин.

— Чепуха!

Дядюшка насупил брови, изобразив напряженную работу мысли, и причмокнул, будто сосал карамель.

Затем он принес для нее фартук — длинный, почти до самого пола — и помог поднять ведро. Вместе они процедили сквозь кусок холстины свиную кровь в кастрюлю, добавили специй, овсянки и немного жира. Дядюшка показал ей, как наполнять формы, как обвязывать их веревочками. С ним любое дело превращалось в грандиозный спектакль, даже такое прозаическое занятие, как приготовление кровяного пудинга.