Чтение онлайн

– У вас каменное сердце. Почему вы не хотели поговорить со мной о Бланките?

– О, женщины, – прошептал он, — понять их невозможно, хотя это и общее место.

В самом ли деле Хильда стучалась к нему в дверь для того, чтобы просить о помощи хозяйкиной дочери? Другие побуждения приписал он ей, возможно, под влиянием своих собственных чувств, но теперь, когда все осталось в прошлом, как соотнести воспоминания с уверениями девушки? Он ни в чем не был уверен, кроме одного: Бланкита, эта тщеславная дурочка, не стоила ни малейшей его жертвы. Что могло значить для него разочарование, подстерегающее Бланкиту, если вскорости весь мир погибнет, и люди тоже?

Вот если бы что-то грозило Хильде… Он подумал: «Чтобы как-то вести себя, преступать закон или даже поддаваться искушению, нужно рассчитывать хотя бы на ближайшее будущее; в этом отказано всей вселенной, но люди не могут отринуть надежду».

Будто в подтверждение его мыслей хозяйка заговорила.

– Хочу посоветоваться с вами, – провозгласила она, воздев палец с изумрудом; в голосе ее, когда она переставала за собой следить, прорывались мужские нотки. – Что вы думаете о моих финансовых планах? Вот здесь у меня проект (о, эти акулы-финансисты, только попадись им в зубы!) для расширения моего дела, строительства санатория…

– Я бы на вашем месте напился, – ответил Альварес.

– Вы меня за дурочку принимаете? А чем я, по-вашему, занимаюсь? – икнула хозяйка и, одарив его очаровательной улыбкой, отвернулась.

– По правде говоря, все мы немного навеселе, – объяснила де Бианки Вионнет. – И почему вы меня не любите? Не будьте занудой: я девочка веселая, со мной можно ладить…

– Человечество неисправимо, – сказал Альварес старику.

– Неисправимо, – согласился тот, – но я хочу просить вас об одном одолжении: выслушать меня. Слыхали вы о скорости света? Я открыл то, о чем все давно догадывались: у света нет никакой скорости. К черту относительность, к черту Эйнштейна.

– Прекрасная тема, чтобы не думать о вселенских катастрофах, – подхватил Альварес.

Старик ответил чуть ли не обиженным тоном:

– Да какое мне дело до катастроф? Пожалуйста, зарубите себе на носу: у света нет скорости. К черту Эйнштейна. Если наступит конец света и я умру, скажите всем: Линч открыл, что у света нет скорости.

– И ты туда же, – пробормотал Альварес.

– Я не слушаю, – раздельно проговорил Камполонго.

– Не слышу, – поправил Альварес и прибавил про себя: «Я, по правде говоря, никогда не иду на попятную. В конце концов, я всегда знал, что умру в одиночку».

Ставя на стол блюдо с жареным мясом, Хильда шепнула ему на ухо:

– Посмотрите, как веселится Бланкита. Имейте сострадание.

Альварес спросил:

– А что я могу сделать? – И добавил раздраженно: – Я никогда не иду на попятную.

Себе самому он сказал, что не стоит заботиться о конкретной судьбе Бланкиты, ибо в преддверии конца света всем уготована сходная судьба, и то, что пока еще только произойдет в будущем, в скором будущем потеряет значение. «Моя озабоченность, – заключил он, – доказывает не то, что я сочувствую девушке, а то, что мной овладела навязчивая идея: следует избавиться от нее».

Опершись правой рукой о спинку стула, а левую положив на плечо Линчу, хозяйка встала, высоко подняла бокал и провозгласила тост:

– За мою дочь Бланчету.

Под гром аплодисментов мать и дочь обнялись.

– Многие лета! – завопил Линч вне себя.

– Мартин, музыку, – распорядилась мадам Медор с неизменным достоинством.

Вместо музыки в зале воцарилась полная тишина. Все повернулись к табурету у рояля. Мартина не было. Никто не заметил, как музыкант исчез! Хильда со значением поглядела на Альвареса.

Камполонго, услужливый, ловкий, включил приемник: загремели самые траурные аккорды Седьмой симфонии Бетховена. С почти королевским достоинством мадам Медор сняла кольцо с изумрудом и надела его на палец Бланките.

Камполонго заметил:

– Хотя мать с дочкой то и дело ссорятся, взгляните, как они любят друг друга: такова природа человеческая!

– Нелепица. Чистое безумие, – возразил Альварес.

– Даже не знаю. Бедная девочка. Мне ее жаль, – призналась Бианки Вионнет.

– Еще чего! – стал спорить он.

– Это меня растрогало.

– Как в кино. Говорим, что фильм скверный, и все же плачем. Я не иду на попятную.

– А при чем тут кино? Мать и дочь: что может быть естественнее.

– Прошу заметить, – произнес Альварес в гордом порыве, – я, несомненно, самый трусливый из всех, но теперь выясняется, что только мне и хватает духу взглянуть правде в лицо. Думаете, я поддамся? Ни в коем случае. Таким и останусь до самого конца. И что вы на это скажете?

– Что вы так и не выросли, что вы еще совсем ребенок. Ничего нет скучнее мужчины, выставляющего напоказ свою храбрость.

Альварес пристально вгляделся в Бианки Вионнет, стараясь ее понять.

– Ах, так вы – сторонница сострадания? Одна моя знакомая, молоденькая девчонка, без конца просит меня проявить сострадание.

Бианки Вионнет отозвалась с невольной резкостью:

– Эта девчонка кривит душой. Я не верю, будто можно жертвовать собой ради ближнего.

Альварес проговорил почти мягко:

– Иногда приходится думать и о ближнем. Я верю в сострадание. Это чисто человеческая добродетель.

– Ах ты, злодей! – проворковала де Бианки Вионнет. – И чем только пленила тебя эта девчонка?

Альварес не слышал вопрос: он провожал глазами Бланкиту, – та прошла через столовую, вышла в вестибюль, удалилась в туалетную. Он извинился:

– Я сейчас приду.

Он встал, прошел к туалетной комнате, приоткрыл дверь, увидел девушку с гребешком в руке, разглядывающую себя в зеркало. Вытащил ключ, который был вставлен в замочную скважину изнутри, и прошептал почти неслышно:

– Пусть стучит и кричит, из-за Бетховена ее никто не услышит.

Осторожно запер дверь, отбросил ключ подальше. На обратном пути встретил Хильду.