Чтение онлайн

– Простите... Так вот, между завозней и вторым амбаром был у нас под тесом навес. На верхнем ярусе под навесом мы хранили в летнее время дровни, оглобли запасные, тес. А для чего тес на верхнем ярусе?
– спросите вы. Ответ простой: доски-то надо просушивать. Из сырой доски не сколотишь и табуретки. А нынче срубы из сырого бруса лепят - и ничего. Сосну мало-помалу ошкурят и тоже на сруб. Надо думать, какой потом будет дом, или коттедж. Ненавижу это слово, все наши понятия поломали, да. Значит, про верхний ярус запомнили?

– Но послушайте, Николай Поликарпович, зачем мне все это запоминать?

Голова его резко дернулась, и он уставился на меня. Глаза его кого-то ненавидели. Может, меня...

– А потому, милый мой, что идет на нас всемирный потоп. Ложь и тьма, унижение и смерть в конце этих мучений. И скоро не будет на земле русского человека. Скоро не будет родного нашего языка. "Страна моя, Русь моя, что с тобой стало?!" - восклицает митрополит Иоанн. Нам предстоит заново учиться жизни, наказывает нам этот святой. Да вы хоть знаете этого человека?

Я промолчал. Он, видно, сильно обиделся на меня - сидел молча и сам нахохлился, как голубь. А я уже опять его жалел и даже хотел задобрить.

– Вы мне про верхний ярус говорили. А на нижнем ярусе что хранилось? В моем вопросе таилась, конечно, усмешка. Незаметная, добрая даже, но все же усмешка. Таким тоном говорят обычно с детьми.

Но мой гость ничего не заметил или не хотел заметить.

– Внизу у нас хранились жатки, сеялка, плуги... С западной стороны к дому было пристроено большое крыльцо, а над ним до самого скотного двора возведен был второй бревенчатый навес. Там мы ставили ходок, кошеву, косы, грабли, лопаты и прочую штучную ерунду. А хозяйственный двор у нас был отделен от скотного деревянным забором и решетчатыми воротами. Во второй половине хозяйственного двора, более просторной и основательной, находился колодец. Летом здесь стояли бочки с водой - на случай пожара и для поливки бахчей. У забора всегда складено шесть или семь поленниц березовых дров. Для выпечки блинов и оладий отдельная поленница из сухостоя. Были у нас и овощехранилище, и баня с предбанником. Ну и, конечно, имелся скотный двор с пригонами для скота. Стены пригонов из двух рядов плетней, прикрепленных к столбам. А между рядами набита солома, камыш. Крыши пригонов держались на столбах, скрепленных вкруговую между собой. Имелась у нас и конюшня с большим сеновалом, а в конюшне три стойла для рабочих лошадей и пустое пространство для молодняка. Кстати, вам знаком запах сухой, настоящей конюшни? Может, задаю глупый вопрос, ха-ха... Сейчас и в колхозах-то не знают про такую конюшню. Коровы там или лошадки стоят у них по колено в жиже, в грязи. Ожеребится кобыла, и жеребеночек падает прямо в эту няшу. Он сразу и копыта простудит, и грудку, а чаще всего сама мамка затопчет его в этом болотце и он задохнется до смерти. А раньше у нашего брата в такой конюшенке и сухой клеверок, и ржаная соломка на подстилочку - вот тебе и довольна мама-лошадка, и сынок ее тоже доволен...
– Он заговорил уменьшительными словами, зачмокал, и я поморщился, как от боли.
– Вы не забыли, что сказал тот святой, да? Нам ведь предстоит заново учиться. Ребенка надо учить штаны застегивать да попку подтирать, а наше теперешнее население надо научить полюбить крестьянина. Это уж точно!

Он опять поднял голову и заскользил глазами по стенам. Наконец успокоился и продолжил:

– Сеяли мы десять десятин, в том числе озимой ржи полторы десятины, яровой - три, овса - около шести десятин. Овса много потому, что им в основном и рассчитывались по налогам. К тому же овес сеяли не на парах, а после других культур, по весенней вспашке...

Он замолчал. Котенок тоже молчал, точно умер. Наверное, мой гость принимал какое-то решение. Очень важное, главное.

– Все, что изложил я вам устно, у меня есть и письменно, я не шучу. он полез во внутренний карман пиджака и достал тетрадку. Положил ее на стол и бережно пригладил.
– Тут моя бухгалтерия. Полный учет. Никто не подкопается. А что, я ведь решил по суду вытребовать полную стоимость. Сейчас такое практикуют. Государство возместит мои утраты, а на эти деньги я построю все заново - и дом, и сараи, и пригоны. Все- все! А вы по этим судам станете моим порученцем. А за труды заплачу. Верьте мне, обмана не будет.
– Лицо его стало хитроватым, даже таинственным. Одна бровь изогнулась дугой, вторая бровь напряглась и застыла.
– Я не обману, честное слово, да. В вашем лице я нашел надежного друга. К тому же у вас золотое сердце, которое скорбит за всех и болеет. Но если нет скорбей, нет и жизни. Только о нашем сговоре - ни слова, даже вашей супруге. Жизнь меня научила я стал осторожен, как птица. Вы меня одобряете?

– Может, и одобряю, только не очень пойму... Вы что, серьезно? Все хотите отстроить, как было?

– Молодец, догадался!
– Он хмыкнул.
– Слава богу, вы поняли, что я не лыком шит.
– Он приподнял котенка с колен. Глаза у котенка блестели. И у моего гостя они тоже блестели, играли. И заговорил он теперь быстрее обычного, слова наскакивали одни на другие.
– Спасибо, что догадались, спасибо. И очень хорошо, что не задаете лишних вопросов. Спасибо...

Он устал, дышал тяжело, как будто прошел большой путь. Я думал, он долго будет отдыхать, но он снова заговорил:

– Если откровенно, коллега, то я буду очень рад этим деньгам. Суд примет решение, а в районе мне выпишут положенную сумму. Полагаю, заплатят и за моральный урон. А я на эти денежки найму плотников, и те по моим чертежам возведут родную усадьбу, мое гнездышко ненаглядное... Вот видите, какой я хитрец.

Он опять заволновался и даже встал со стула. Шея выглядывала опять длинная-длинная, как у жирафа. Вдобавок суконный костюм кричаще подчеркивал его худобу. Казалось, что под ним нет ничего, даже костей. И вдруг я начал догадываться, почему он заговаривал со мной о Шушенском: там же есть подлинный уголок старой деревни. И я спросил напрямик:

– Вы про Шушенское говорили, а сами-то там бывали?

– А как же! Я и мавзолей своим присутствием осчастливил. Благодарил дорогого вождя за свою чудесную молодость в пермских снегах. Правда, в моих несчастьях он не виноват. Когда нас свалили в пермских краях - он уже сам лежал в стеклянной домовине. А в Шушенском я был проездом. У меня в тех краях родня. А обратно по пути заехал и в само село. И никогда не жалею. Там я и насмотрелся на заповедник сибирской деревни. Наверно, из того уж нет ничего. Может, и на дрова разобрали, пожгли. У нас ведь как: если начнем что-то ломать, то уж подошвы у ботинок сдерем, всю страну под собой вытопчем, а то выжгем дотла...
– Он опять опустился на стул. Голос его стал тихий, чуть слышный.
– Восстановлю дом, порадуюсь на постройки, а потом открою настежь ворота. Пусть люди заходят, смотрят и перенимают опыт. Может, им тоже захочется такой же жизни, да. А сейчас в России жизни нет, потому что мы угробили крестьянина. Был колхозник, но его обидели, согнали с земли, и он умер, испустил дух. Осталось пустое место, яма, провал. И все мы падаем в эту яму, тысячи людей туда валятся, миллионы...

Он тяжело вздохнул и замолчал. Я воспользовался паузой и проскользнул на кухню, наскоро приготовил чай и вернулся обратно. Чай я вынес на подносе в двух фарфоровых чашечках.

– Мы не баре, - усмехнулся на это Николай Поликарпович, - и не надо нам подносить...

Но чаю он обрадовался и опустошил чашку в три глотка. Я принес еще, и у него поднялось настроение: щеки сразу ожили, повлажнели и оживились глаза. Очень забавно вел себя и котенок. Он следил за каждым движением хозяина. Особенно за тем, как тот поднимал и опускал чашку. Возможно, котенка заинтересовал солнечный зайчик, который дрожал и переливался на фарфоре. Все это заметил мой гость и погладил котенка:

– Правда ведь, какой умник? А может, чайку захотел наш котя Потя? Как вы думаете, захотел?..

Я не ответил, и он сказал чуть слышно:

– Моя Оленька тоже эту травку любила. Чай она так называла - травкой. Необычно, да?

– Необычно, - согласился я и хотел погладить котенка, но он зашипел и оскалил зубы.

Мой гость рассмеялся:

– Ох и бойко место этот Рыжик. Думаю, вы догадались, что это единственное существо, которое связывает меня с миром. Я же совершенно одинок, как человек на луне. И Оленька уже не подойдет, не утешит. Вот видите, как бывает: и жену потерял, и разум. Но я сам виноват, меня Господь наказал.

– Почему?
– удивился я.

– А потому, что я сам гроб с Олюшкой нес, а не положено мужу нести, да. Мужья жен не носят, как и сыновья матерей. Не положено это.

– Я не знал.

– Будете знать.
– Он поставил чашку на стол и тяжело вздохнул. Правда, Олюшка для меня вечно живая. Никогда не поверю, что она умерла, никогда... Вот так, господин учитель.
– Он опять перешел на официальный тон.
– Именно так, а не иначе. Остригли девке волосы, а она все косу плетет. С этим, наверно, и помирать... Кстати, на чердаке нашего дома лежала добрая домовина: отец мой позаботился о себе - поставил гроб на подызбицу и засыпал его хлебом - сухим зерном. Так наши старики делали и отец делал. А вы, значит, про домовину запомните.