Бьется сердце
Шрифт:
Лицо его… Далеко не молод теперь. Ещё бы, война прошла, да после войны уже сколько! Глаза у мальчишки были чёрные-пречёрные. Иногда он закручивал свои смоляные брови рожками, пугал её. Теперь он мужчина, педагог, член партии, говорят… Но во тьме перед глазами стояло всё то же юношеское лицо, всё тот же давний Сэргэйчик. Милый мой… Серёжка — брови рожками.
За баловство ему влетало чаще других. Но зато в пионерских походах никто так ладно и быстро не мог развести костёр меж двух камней, устроить шалаш из лапника, отыскать в тайге смородинник. В комсомол их принимали в один день. Он так рассказывал свою биографию, что все умирали со смеху. В седьмом классе это было.
Да, в седьмом. Тогда в школе впервые появился Тимир Иванович, Тима. Приехал в Арылах новый учитель, очень серьёзный, в очках. И какой великолепный был на нём костюм! Вот уж истинно новый учитель — с иголочки. Молодой был, но представительный, всем в деревне понравился. И уж аккуратист! Кажется, и пылинки нет на прекрасном тёмно-шоколадном костюме, и всё-таки нет-нет да смахнёт с рукава что-то уж совсем невидимое…
Ничто не укроется от ребячьего глаза, и через неделю любой в классе мог в точности изобразить, как новый учитель географии стряхивает с себя невидимые пылинки. А Наде прямо-таки проходу не давали: «Ну, представь разочек! Ну, ещё разочек!»
Каверзу с мелом тоже Надя придумала. Они вымазали мелом учительский стул. «Чистюля» уселся и потом весь день ходил с белыми фонарями. Вот смеху-то было!
Недобрая шалость, конечно. Тем более что Тимир Иванович сразу же показал себя как умный педагог, уроки географии в классе любили. Сейчас и не представить даже, почему они так над ним потешались. Детьми были… Сказал бы ей кто тогда, что этот «чистюля» станет её мужем, что они будут спать в одной постели и дети у неё будут от «чистюли»…
Между прочим, Сэргэйчик тогда немало удивил Надю — от него ли, озорника и насмешника, можно было ожидать… Они с девчонками настраивались повторить шутку с мелом. Аласов поманил её в угол, она с охотой подбежала: «Что, Сэргэй?» А он взял у неё мелок да бросил в окно.
— Смотри у меня! — погрозил с непривычной для него строгостью. — Косу выдеру!
Скажи, указчик какой! Надежда неделю презирала его, сколь могла… Но каверзы свои оставила.
Они окончили седьмой класс, и их ватага распалась: кто в колхоз, кто в лесной техникум в Якутск, кто в пушно-меховой. Надины родители решили, что дочка будет кончать школу в райцентре (в Арылахе тогда была семилетка).
Чужая школа… С каким тоскливым чувством шла она туда, плакать хотелось. Но первый, кого она встретила, — вот счастье-то! — был Серёжка Аласов. Как она обрадовалась! Бывало, в первые дни задумается на уроке и вдруг встрепенётся вся: здесь ли земляк, не пропал ли куда, не оставил ли её одну в чужой школе? Но очень скоро она освоилась. Тут ещё и арылахская подружка, Майя-смугляночка, появилась. Они ведь тогда задушевными приятельницами были, всё пополам. Кто бы теперь мог это представить!
Всё стало как в старой школе: если и поздно идти после уроков, она ближе к Серёжке, под его защиту. На каникулы они ехали в Арылах на какой-нибудь попутной подводе — все трое рядком, две подружки и Сергей. А на контрольных без зазрения совести списывали друг у друга.
И так до той памятной осени, до десятого класса. Казалось бы, какая особая разница: десятый класс — девятый класс? Но всё вокруг становится необычным от одного сознания — вот кончается… Вот после каникул мы пришли в школу, и старше нас нет уже никого. Мы выпускники! И мальчишки уже не хватали девочек за косы, и уже не затевалась в школьном коридоре общая харах симсии. Чаще, чем прежде, — вечера с танцами, но как они теперь странно вели себя на этих вечерах! Девушки, оттанцевав с девушками, забираются в свой закуток, шушукаются, неестественно громко смеются. А в другом углу зала парни столь же неестественно громко спорят о морском деле, о роли конницы на войне.
Всё переменилось. У Майечки завелись сердечные секреты с неким Сеней Чычаховым, капитаном сборной по волейболу. А Серёжа, тот словно бы стал даже сторониться Нади. Да и она уже не тянулась к нему, как прежде. Случись им теперь нечаянно встретиться взглядами, и оба поспешно отводили глаза в сторону, словно были в чём-то виноваты друг перед другом…
Помнится, зимой они всем классом пошли смотреть новый фильм о деревенской девушке, полюбившей приезжего учителя.
Серый камень, серый камень, Серый камень — пять пудов. Серый камень столь не тянет, Сколь проклятая любовь.Эта песенка из фильма запомнилась с тех пор на всю жизнь. «Серый камень столь не тянет…» И так было печально на душе! Слёзы стояли в глазах, но даже самой себе не могла бы она объяснить, откуда они. «Столь не тянет…»
Помнится, после фильма рядом оказался Серёжа.
— Догоним ребят! — Он протянул ей руку, и они побежали по узкой стёжке, меж сугробами, то и дело поскальзываясь и толкая друг друга.
— Ой, не могу больше… Погоди минутку.
Он стоял рядом, набычив голову в своей мохнатой шапке, и продолжал держать её руку в своей. Надя сделала попытку высвободиться, но он не отпустил.
— Варежки у тебя тонкие… — сказал он глухо, не сводя с неё глаз. — Разве в таких можно? В мороз…
Он сдёрнул с рук свои меховые.
— Вот, надень.
— А как же ты? Нет, возьми назад…
— Не возьму.
— Ну я прошу тебя… Сэргэйчик…
«Прошу тебя, Сэргэйчик».
И он сказал тогда:
— Наденька…
Её словно опалило.
— Нет-нет… — сказала она торопливо, чтобы хоть что-то сказать. — Ты забери рукавички…
Он взял её руку вместе с рукавицей и притянул к себе.
— Не надо… — сказала она, сама себя не слыша.
— Вдвоём давай, в одной рукавице…
— Давай… вдвоём…
Они пошли близко друг к другу, потому что тропинка стала ещё уже. Он одной рукой держал её под локоть, а другая рука была в рукавице — одной на двоих.
Они шли молча. Надя, наверно, не смогла бы и слова произнести, всё в ней было сосредоточено на этой рукавице, будто вся она была там. Каждая жилочка напряглась в ней, когда его рука, сначала робко, потом всё крепче стала сжимать её руку, и пальцы их переплелись в рукавичке, и уже нечем было дышать под этим большим морозным небом, и голова кружилась, как на качелях.