Чтение онлайн

Под навесом у колоды, на которой рубили дрова для печи, нашел Степан волка. Зверь лежал на боку, тяжело поводя запавшими боками, и хрипло, со свистом дышал. Под телом его растеклась огромная лужа крови, вытекающая из распоротого страшной силы ударом загривка. Глаза его виновато смотрели в глаза Степана.

Степан присел около волка и осмотрел рану. Меч или рогатина глубоко разрубили мышцы на могучей шее зверя и повредили крупную кровеносную жилу.

– Никитка, принеси-ко холстинку чисту да воды горячей с печки! – крикнул он отроку.

Никита принес требуемое, и Степан долго возился, обмывая рану зверя. Затем сходил в скит и, взяв катышек козьего жира, стал разминать его с солью. Никитке Степан велел мелко-мелко нарубить небольшую луковицу. Всё смешав в глиняной миске, Степан пальцами заложил полученную мазь прямо в рану, отчего волк вздрогнул и коротко взвыл, подняв морду. Степан обмазал остатками мази шкуру вокруг раны и плотно обвязал её холстиной. Волк беспокойно заворочался…

– Дядь Степан! – Никита, едва не плача, смотрел на зверя. – Гляди, как больно ему!

– Ништо, Никитушко!
– ответил Степан, поглаживая крупную волчью голову промеж ушей. – Это верное средство при таких ранах. Я свои раны тож так пользовал. Сейчас зело больно ему будет, но вся грязь из раны выйдет. А потом два дня – и рана начнёт заживать. Плесни-ка водицы ему в миску!

Волк, будто уразумев всё сказанное Степаном, вдруг повернул голову и глянул на Степана с какой-то звериной благодарностью…

Никита налил в глиняную миску воды и поставил у волчьей морды. Зверь испил немного водицы, задышал ровнее и… уснул, положив морду на лапы и изредка вздрагивая всем телом...

Степан устало присел на чурбак и задумался о событиях ночи, немало смутивших его разум… В голове его с трудом совмещались величавые города, окруженные березовыми и сосновыми рощами, изумительной красоты храмы, под сводами которых тихой музыкой льются торжественные богослужения, и это степное племя, что, поедая людей, приносило обет верности своему страшному божку, пришедшему из каких-то темных времен. Не самого ли бога их поганого видел он прошлой ночью в залитом кровью ските отшельничьем при мрачном свете смоляного факела? Но вот странная мысль: хуже ли это людоедское племя тех людей в кафтанах, шитых золотом и серебром, кои покупают в рабы двуногих собратьев своих целыми селами да деревнями и замучивают их до смерти в каменоломнях да на торфяниках и смолокурнях, на нивах хлебных да на градостроительстве и прокладке шляхов княжеских? И виноваты ли злосчастные людоеды в том, что знать боярская лишила их скота и пастбищ, загнала в волчьи урманы, обрекла на житие звериное, и люди стали подобны волкам. И как Руси-то не одичать?! А вот те, бояре, что в городах, воздвигнутых на чужом золоте и чужой крови, они устояли бы в таких условиях, не выродились в полузверей?

Думками мрачными поглощенный, не заметил Степан как на свет Божий вышел, кряхтя и покашливая, селянин михайловский. Лишь когда тот уселся рядом на чурбак, поднял Степан тяжелую голову.

– Что, братец, отошел от страхов лесных? Как же тебя угораздило в лапы людоедов попасть? – спросил Степан.

– Вот так и попал, - пробурчал селянин. – Наши-то кучно шли, а я крайний был. Да остановился нужду справить малую. Только за дерево встал, меня ровно котенка ухватили и в кущари зашвырнули. Я и пикнуть-то не успел… А тама связали по рукам и ногам да в ручей-то и сунули, камень к поясу подвязав. Лишь рот да нос снаружи осталися… Я как морды их плоские увидал, так, словно паралик меня разбил – всяку волю утратил… Мешок с отрубями стал, а не воин… - Мужик вдруг надсадно закашлялся…

– Э, да ты, братец, не захворал ли, в ручье студеном застудившись? – Степан встал. – Ну-ко, пойдем в тепло. Печурку я зараз растоплю да отваром грудным напою тебя от хвори.

Степан отворил поддувало – в печи еще тлели угольки. Он наколол лучины и бросил в печь. Когда лучина полыхнула ровным пламенем, заложил в топку несколько чурок и занялся приготовлением отвара. Пока отвар настаивался, растер грудь хворого жиром барсучьим, с мертвыми пчелами, в порошок растертыми, смешанным.

Мужика уложили на полати, набросав на него сверху все тулупы хозяйские. Тело его пылало жаром, кашель рвал грудь…

«Эх, нет рядом Мефодия, - с горечью подумал Степан, - я ить не столь разумею в травах да мазях, как Старец. А ну, как помреть мужик?»

Несколько дней не отходил от хворого Степан, растирая его мазями, и отварами отпаивая. Лихоманка била мужика, горячка трусила. Имя-то его в горячечном бреду узнали. А до того недосуг было и имя спросить у хворого. А в горячке он несколько раз Демьяном себя звал…

Как забывался Демьян в тревожном сне, уходил Степан в лес, мужика на попечение Никиты оставляя. Ибо волка, от потери крови ослабшего, кормить надо было. Подбив из лука зайца иль косулю, тащил Степан добычу волку, который хоть и медленно, но поправлялся…

Уж месяц листопад начался, принеся с собою ненастную сырость и морозные утра. Вскорости и снег выпал первый. А стаяв, призвал за собой настоящий снегопад, враз преобразивший все вокруг скита отшельничьего… Дерева одев в наряд белый да пушистый, землю преобразив до неузнаваемости…

По снегу поднялся на ноги волк – тощий да слабый, ветром легким шатаемый. Но волк скоро на поправку пошел и удалился в лес – долечивать себя ему одному ведомыми способами.

А мужик тяжело хворал и все никак выдюжить не мог, сколь ни бился над ним Степан. Однако же, снег ли с морозцем здоровым подействовал, сырость лесную осеннюю прибрав, снадобья ли, Степаном применяемые с пользой, но встал мужик…

Рано, до зари проснулся однова Степан и не увидел на полатях соседа. Рывком сбросил Степан свое крепкое тело на пол и, не обувая лаптей, на порог выскочил, едва не сбив с ног Демьяна. Тот стоял, крепко за опору навеса ухватившись, и надышаться не мог свежестью утра морозного. Улыбка размазала бороду его, до глаз проросшую, да глаза лучились встреч солнышку, из-за леса край свой ярко-алый показавшему.

– Ты что, Демьян, вскочил-то? – сурово Степан спросил. – Рановато тебе ишо на снег-то да мороз!