Чтение онлайн

– Аккурат, как в аду, – произнес с видом знатока озорник. – Не хотел бы туда попасть, черт возьми!

Оке ощутил невольное беспокойство за судьбу своего нового приятеля. Бог не так мелочен, чтобы преследовать за бранное слово, вырвавшееся в припадке гнева или отчаяния, но этот мальчишка ругается, похоже, только из желания казаться взрослее.

До самого вечера над током стоял, то усиливаясь, то ослабевая, деловитый гул. С наступлением сумерек на сеновал влетела наконец последняя охапка соломы, и на хуторе разом воцарилась торжественная тишина.

Бабушка стояла у печки разгоряченная и раскрасневшаяся, помешивая в огромном котле. В рисовом кулеше густо плавали изюминки, на длинном столе высились горы бутербродов. Однако едоки никак не могли развернуться. Пот и копоть вперемешку с пылью легли на лица жесткими масками, а накопленная за день усталость сковала все члены.

Бабушка угощала, уговаривала и подносила темное пенящееся домашнее пиво.

– Ешьте, люди добрые! Сегодня хорошо потрудились, – приговаривал Бруандер, показывая пример.

На деньги он был скуповат, но счел бы позором для себя, если бы дал повод кому-нибудь пожаловаться на еду. Понемногу за столом становилось оживленнее. Кто-то вспомнил случай, когда вот так же в день молотьбы на ток забрел бык и натворил немало бед.

Чрезвычайно обстоятельный во всех описаниях рассказчик никак не мог добраться до конца. Кое-кто начал уже покашливать и нетерпеливо посматривать в сторону бабушки. Она хорошо умела передавать речь и повадки других людей, и за ней укрепилась слава искусной рассказчицы. В минуты увлечения она даже привставала, стремясь придать своей речи большую выразительность.

– Расскажите какой-нибудь случай в Нуринге, – попросила наконец молодая женщина.

Ей никогда не приходилось бывать на севере, и уже один непривычный говор северян казался ей необыкновенно уморительным.

– Когда обжиг извести еще велся у нас полным ходом, – начала рассказ бабушка, – в Нуринге наехало много дельцов – ставили печи и выманивали у крестьян лес за гроши. Но старика Никкена, хозяина хутора Марте, никому не удавалось провести – ни приезжим богатеям с Большой земли, ни нашим собственным ловкачам. Старик разбирался в грамоте, что твой поп или дьякон, и ни на какие удочки не клевал.

В это же время установилась хорошая цена на баранину, так что наш Никкен неплохо зарабатывал и на лесе и на мясе. А когда богатство старика сравнялось с его упрямством, он решил, что пора обновить обстановку в большой зале, и отправился в Стокгольм на парусной шхуне. Правда, она шла с грузом извести; пароходы к нам тогда не заходили, так что это была единственная возможность попасть на материк.

Никкен отлично знал, что в Стокгольм надо являться в черной тройке, если хочешь, чтобы с тобой считались, но это не помешало ему отправиться в костюме из домотканого сукна, который он надевал в деревне по праздникам. В Нуринге в таких костюмах первые щеголи расхаживали, да и на Большой земле лучшего материала надо было еще поискать.

Однако в Стокгольме на суконный костюм смотрели иначе.

Зашел это Никкен в роскошный мебельный магазин для самого знатного люда, а там на него никто и глядеть не стал. Продавцы юлят, раскланиваются перед всеми, а его словно и не замечают.

Ну, наш старик и принялся ходить сам по магазину, товар разглядывать. Наконец остановился перед большим – до потолка – зеркалом в золоченой раме.

«Что стоит эта штука?» – спрашивает.

Но никто ему не ответил. Стоит ли обращать внимание на какого-то мужичка-серячка, который и говорит-то не так, как все! Такому в магазине-то и делать нечего.

А старик пождал-пождал, да как припечатает кулаком по зеркалу – только осколки полетели! То-то шум поднялся в лавке!

«Скажете вы мне хоть теперь, сколько оно стоит?!» – кричит Никкен, а сам на приказчиков смотрит.

«Сто крон!»

Сто крон! В то время это были огромные деньги. Но наш Никкен швырнул на прилавок две сотенные бумажки и говорит:

«Ну, так попрошу завернуть мне такое же, если у вас найдется».

Заключительную реплику бабушка произнесла отрывисто, словно гирю бросила на весы. Оглушительный хохот прорвал плотину напряженного молчания. Больше всех был доволен рассказом Бруандер. Он с силой ударил кулаком по столу:

То-то! Вот так с ними и надо!

Кончилось затянувшееся теплое лето, точно светлый сон пролетел. Быстро спускались сумерки, небо застилали тяжелые дождевые тучи, на смену зелени пришло серое однообразие глины.

Оке проводил большую часть времени в светелке – самой сухой комнате в доме. На маленькой полочке в углу хранились его сокровища: розовая фарфоровая свинка-подсвечник да изуродованный жестяной человечек, который когда-то умел плясать – когда еще был цел механизм.

Свинку подарил ему на рождество дядя Стен, который раньше батрачил у одного из местных богатеев, а теперь работал в каменоломне на побережье. Была еще у Оке обсыпанная снежными блестками рождественская открытка с надписью «Merry Christmas!». [5] Ее прислал дядя Хильдинг из самой Америки.

На открытке мальчик в пьексах катал на санках маленькую миловидную девочку. За ними семенил по сугробам улыбающийся дед Мороз.

Оке ощутил зависть и сосущую тоску. Видно, за границей, как и на Большой земле (так для Оке делился весь мир вне Готланда), зима приходит в прекрасном снежно-белом уборе.

А здесь – день за днем суконно-серый туман… Редкий снежок ложился на непромерзшую землю, и вместо белого ковра получалось грязное месиво. Неужели на острове так никогда и не было настоящей зимы?

– Еще какая зима бывала! – ответила, смеясь, бабушка, когда Оке обратился к ней со своим вопросом. – Когда я была молодая, снега и мороза было хоть отбавляй. Зимой восемьдесят первого все дороги занесло, и нельзя было пройти, пока не установился наст. Помню, как мы заблудились на санях в буран. Хорошо, на забор наткнулись – только вдоль него и выбрались к дому. Да и от забора-то только кое-где верхушки торчали.