Баязет
Шрифт:
Раз-другой пронёс сюда Аяр и лепёшку, и яблоко. Подал мастерам, как подают узникам, во имя аллаха. А когда мастера приметили, что Аяр может проносить из города запретные ноши, принялись просить, приступили заказы заказывать, посулы сулить:
— Не задаром просим, дадим кое-чего…
Аяр зорко приглядывался к изделиям собеседника, нарочито удивлялся:
— А чего?
— А вот — своё рукоделье. Может, возьмёшь да сбудешь? А случится сбыть, купи мне…
Так многие, суя в руку Аяру то, что удалось утаить от стражей, наказывали купить кому что…
Сперва Аяр разборчиво брал лишь такое, что вынести мог неприметно, а сюда проносил лишь то, что не оставляло следа, чтоб улик не осталось: если сушёных абрикосов, так без косточек; если орехов, то без скорлупы. Притом не только берёгся стражей, но недоверчив был и к мастерам: из мастеров выбирал самых умелых, ибо их изделия легче сбыть; из лучших мастеров самых суровых, чтоб лишнего разговору не вышло; из суровых — самых понятливых, чтоб, шепнув одно слово, сразу обо всём договориться. Перед остальными прикидывался то тугим на ухо, то бестолковым на намёк и тут уж ни на какие уговоры не поддавался.
В один из дней он пошёл на базар, за пазухой неся от араба-ткача лоскут полосатого шелка, от азербайджанца — медные бляшки для седельной сбруи, от перса — бронзовую чернильницу с коралловой шляпкой.
На базаре из-за студёного ветра народу было мало. Купцы сидели нахохлившись, в толстых стёганых халатах, а то и в ярких шубах, подбитых лисьими мехами. Насупив на брови шапки, купцы поплясывали перед лавчонками, разминая застывшие ноги, а покупатели, наскоро накупившись, сжимая окоченевшими пальцами узелки, то и дело утирая рукавами носы и усы, пробегали, оскальзываясь на обмерзшей дороге.
В крытых рядах было темно. Снег намело сквозь щели навесов, и время от времени морозный комок сквозь щель падал вниз, оставляя за собой седое облачко. Из-за такой погоды в рядах застыла необычная тишина.
Всё же, выходя из-под круглых сводов базарного перекрёстка, Аяр высунул из-за пазухи край лоскута, и встречный, торопливо проходивший старик, будто осёкся, круто остановился:
— Сбываешь?
Аяр высунул лоскут до половины:
— Если вам очень нравится, почтеннейший…
Явно прельстившись, но не прикасаясь к лоскуту, старик опасливо остановился:
— Дорожишься?
— А где такой шёлк дёшев?
— Брал бы цену, был бы торг…
— А шёлк-то каков!
Старик долго щупал лоскут, словно шёлк от этого размягчится или затвердеет; понюхал, пожевал губами, помолчал и вернул Аяру:
— Привозной!
— Дорога длинная…
— Багдадский!
— Приятно, когда покупатель с понятием.
— А цена?
— По дороге и цена. И к тому же: воздух, а не шёлк!
— Вот и нехорошо, что воздух. Мне б поплотней.
— Кому что! — пожал плечами Аяр и равнодушно засунул лоскут назад за пазуху.
Старик пожевал губами и пошёл прочь, но не ушёл.
Оглянулся. Остановился.
Аяр запахнул свой халат.
Старик вернулся:
— Дай ещё посмотреть.
— Холодно, отец, попусту распахиваться.
— Давай!
Старик долго непослушными пальцами отсчитывал деньгу за деньгой, будто из каждой выжимал сок.
Забрав покупку, он отошёл и снова остановился, разглядывая её. Снова долго щупал её, смотрел на свет, втайне радуясь, что из самого Багдада она так прямо далась ему в руки.
Эта сделка ободрила Аяра. Он пошёл по базарным закоулкам веселее, смелей.
Закатанные в шерстяной пояс, у него свисали с живота ещё не сбытые медные поделки, но не раскладывать же всякую мелочь на дороге: и ремесленные старосты пристанут, и купцы своего выборного подошлют. Он решил отдать этот товар кому-нибудь из медников; осторожности ради не местным, а каким-нибудь иноземным, завозным — персам ли, азербайджанцам ли, — но спохватился: персы, пожалуй, догадаются, откуда взят товар, по ремеслу опознают мастера; да ведь и азербайджанцы тож: у мастеров глаз на чужие изделия остёр, намётан.
В этих сомнениях он шёл мимо мастерской Назара. Назар сидел, отбивая плоские, с узором, кольца для уздечек. Аяр приостановился:
— Успеха мастеру!
— Да ниспошлёт бог и вам…
— Колечки на уздечки?
— А разве не хороши?
— У меня на всю сбрую набор завалялся. Издалека привёз, да думаю: к чему он мне?
— Ежели не надобен, чего ж ему валяться?
— Да что же, сам я, что ли, тут лавку открою? Мне это дело не по седлу, почтеннейший. Вот взяли б да и сбыли б заодно со своими колечками.
— Колечек-то я наковал на весь базар. Оптом сбуду. Наше дело — своё рукомесло сбывать, не чужое.
— А взгляните, не подойдёт ли?
Аяр раскрутил пояс и высыпал нарядные бляшки перед Назаром.
Назар раскладывал их перед собой широко, чтоб понять, как все они распределятся на сбруе, приговаривая:
— Ну, ну, глянем… Чего ж не глянуть?.. Работа на самом деле не здешняя.
— А вам это и сказано, почтеннейший.
— Мало ли что говорят люди. Люди говорят, говорят… Хорошая работа. Откуда такая?
Аяр, вспомнив родину мастера-азербайджанца, ответил:
— Ширванская.
— Далеко наши гонцы доскакивают.
— Куда пошлют! — ответил Аяр и опомнился: «Да откуда же он меня знает?»
На Аяре не было ни гонецкой шапки с красной косицей, ни короткого ятагана с тамгой на эфесе, дававшего гонцу право на скорую смену коней в пути.
— Может, я и не гонец, почтеннейший!.. — захитрил Аяр.
— Да я как-то в крепости вас приметил.
Аяр забеспокоился: «В крепость хаживает! Зачем? Не оплошал ли я?»