Шрифт:
Сиди криво, суди здраво,
кади хмурый! —
просто нет в селенье сладу
с балагуром.
Он тихоня, а не знает
скорби-грусти,
на бедре его — из клена
чудо-гусли.
Он с зарею гусли тронет
ненароком,
тронет мягко их, а слышно,
ой, далеко!
Жницы, занятые в поле
жатвою жаркою,
серп бросают, оставляют
паламарки,
дружно хлопают в ладоши,
погляди ты!
Жницы в пляс уже пустились,
топчут жито!
Но и в полдень балагуру
не сидится,
и чем дальше, тем все больше
бед творится.
За селом, у речки бурной
и прохладной,
гусли слушают молодки,
бросив рядна.
Побросали все и пляшут
беззаботно,
а вода уносит в речку
их полотна.
Вот и вечер. Только гусли
не смолкают,
бабки старые у печки
подпевают.
Про очаг забыли бабки,
гаснет пламя,—
все останутся с сырыми
калачами.
***
Судит здраво кади старый, сидит криво:
«Дай-ка гусли, погляжу я, что за диво!
Под рукой твоей чуть дрогнут чудо-струны
сразу станет юность буйной, старость –
юной!»
Забренчал на гуслях парень, тон наладил,
старый кади свою бороду погладил.
Бьет по гуслям, щиплет струны золотые,
старый кади закрутил усы седые.
Тут судью как будто что-то подхватило, –
это сердце в нем забилось, заходило.
Балагур лишь глаз прищурил, хитро глядя,
как притопнул каблуками старый кади.
Как качнулся, как подпрыгнул его милость,
аж чернильница упала и разбилась.
Иски, жалобы, бумаги – все измято
полетели циркуляры, как цыплята!
«Эй, играй, да побыстрее, Бога ради!
Божий дар не осуждает старый кади!
Раздавай веселье юным, юность —
старым,—
ведь не зря народ гордится божьим
даром!»