Чтение онлайн

– Сегодня не успел еще. С чучелом этим куковал. А вчерашний – восемьдесят пять. А что?

– А то. У меня сегодня девяносто четыре. У Тадика – девяносто пять. У Серого – девяносто три и восемь. Ну и так далее.

Кубик мрачнел на глазах.

– А чего ты хочешь. Высокая пластичность с самого начала в сценарии была задана. Думать же надо было.

– Надо было, – согласился Раф. – Только чего теперь жевать про это – надо было, не надо. Если до ста дойдет, мы все можем вылететь в задницу.

– А что… будет? – осторожно осведомился Кубик.

– Точно никто на знает. Потому что никогда раньше не доходило. Но предположения имеются. После сотни пойдет ускорение. Процент будет нарастать со скоростью единица в час. Это по прикидкам. Начнутся необратимые изменения. Если заснять разложение трупа в течение года, а потом прокрутить за две минуты – вот так это примерно будет со всем реалом. Он просто сбесится. Будет… как его… первобытный… первородный… хаос.

– А Конкурс? Он останется?

– Ничего не останется, – мрачно пророчествовал Раф. – Ни Конкурса, ни нас с тобой. Хорошо, если планета Земля не…тся совсем.

Кубик уселся на стол и скукожился.

– Страшно, – сказал он сипло.

– Поджилки трясутся, – поддакнул Раф.

– И это все устроили мы? В смысле – Центр?

– Ну уж нет. Лично я заламывать руки и ползать на коленях не собираюсь. Не мы же их всех лысыми неграми сделали. Народ хочет справедливости. Он ее получил. Так? Объективная самопроизвольная трансформации реала в соответствии с заданными параметрами. Ты вспомни, с чего это все началось.

– С чего?

– С зависти. Желание справедливости растет четырьмя ногами из зависти. И только одной ногой из чего-то еще.

– Да это понятно. – Кубик махнул рукой, словно муху отогнал. – Но почему же это все так… тупо? Как будто живем среди дебилов. Высшая школа сразу исчезла, ты помнишь? Как языком слизнуло… это… животное такое было… не помню название.

– Корова.

– Вот-вот. А ты заметил, что люди на улицах одеты… как страшилки на Хэллоуине?

– Одежда украшает человека. Справедливость требует, чтобы она украшала всех одинаково… или одинаково уродовала.

– Вот-вот, – повторил Кубик. – Почему же всегда выбирается минус, а не плюс? Уродство, а не наоборот? Вычитание, а не прибавление?

– Закон природы? – в шутку предположил Раф.

– Или великий принцип демократии, – серьезно ответил Кубик. – Считай: самоликвидировались – белые, молодые, красивые, слишком умные, кошки, собаки, цветущие деревья, третьего дня, кстати, не видел в воздухе ни одной «тарелки», все стали какие-то облезлые, несчастные, скучные. Глядят друг на дружку с опаской и злобой. Помнишь, две недели назад в Риме – история с инвалидами?

– Чуть весь город не стал инвалидом, – ухмыльнулся Раф.

– Хорошо хоть, локализация ареала произошла. Хоть у кого-то там мозги не протухли. А то сейчас все пересели бы на инвалидные м обили… Слушай, десять процентов за сутки – это как-то уж слишком. Или я пропустил что-то радикальное?

– Да уж. Радикальнее вряд ли бывает, – засмеялся Раф. – Я уже раскрутил эту историю до самого начала. Одна шибко ленивая беременная баба заявила, что донашивать ее пузо должен папаша ребенка, поскольку она-де свою часть отработала, пять месяцев оттаскала, теперь пусть мужик потрудится. А то, опять же, несправедливо получается.

Кубик громко и возмущенно фыркнул.

– Вот стерва. И что?

– Что, что. К сегодняшнему утру уже два десятка беременных мужиков. Тут, в Городе. Рвут и мечут. Грозятся начать убивать всех брюхатых баб. А то и не брюхатых.

– Дела-а. – Кубик качал одновременно головой и ногой. – Может, локализуется ареал как-нибудь?

– Может, и локализуется, – с сомнением сказал Раф.

– И вообще, три дня же только осталось до конца месяца. Может, не успеет до ста дойти? – Кубик умоляюще смотрел на Рафа, словно хотел, чтобы тот предоставил твердые гарантии: нет, не успеет, точно, зуб даю.

Но у Рафа гарантий не было.

– Ладно, – сказал он, пряча глаза. – Пошел я. Работать еще.

Дом был небольшой и расцветкой, всей своей неровной, изломанной архитектурой напоминал скорее неаккуратно наваленную гору камней, необработанных бревен, выкорчеванный пней, заросших мхом, и тому подобного лесоповального декора середины века. Построили его лет шестьдесят назад, когда в моду вошло цивилизованное отшельничество, когда в необжитых, пустынных местах вырастали мизантропические гнездышки, в которых хозяева постепенно дичали, предаваясь добродетельному пороку аут-лайфа. [1] Стилизованная маскировка и лес вокруг защищали дом от досужего любопытства, а размеры вводили в заблуждение не только местное зверье, но и пролетавшие в небе над домом глазастые «тарелки». На поверхности земли это была едва ли не хижина. Основное скрывалось под землей. Три этажа, подвал, лифт, просторные помещения, ангар, прочные стены и перекрытия из термобетона.

От Города дом отделяли полсотни километров, пустых, никем не заселенных.

Прежний владелец бункера умер при странных обстоятельствах в начале 70-х годов. В том же году дом был приобретен неизвестным покупателем. Сейчас в нем жили трое.

В большой зале горел камин. В кресле перед ним, вытянув к огню длинные ноги, сидел человек лет сорока. Смоляные волосы, резкие черты лица, как будто кожу натянули на череп, забыв о подкожной плоти, тонкая, сухая фигура. Черные очки. На острых коленях лежала плоская раскладушка компа. Бормотал сладкий синтетический голос.

Человек сидел неподвижно, даже пальцы рук застыли на клавишах, будто умерли. Пять минут, пятнадцать. Полчаса. Голос, ровный, искусственно интонируемый, продолжал озвучивать вызванную из сети информацию.

Внезапно длинные, чуткие пальцы ожили и, пробежавшись, набрали привычную комбинацию клавиш. Голос, словно споткнувшись, оборвался на полуслове.

За спиной человека распахнулась створка сдвоенных дверей, и в залу вошел еще один. Толстяк лет сорока пяти, невысокий, скорее низкий, с залысинами и с не исчезающей никогда настороженной улыбкой на губах.