Асфальт
Шрифт:
И Миша спал в своей постели, раздевшийся с Аниной помощью. Спал, шумно дыша пересохшим ртом. Но спал на подушке, укрытый одеялом. Спал у себя дома, где в соседней комнате тихо спали его дочери. За окнами и за двором, куда выходили окна, вдалеке непрерывно гудел проспект, по которому и ночью неслись и неслись машины. Миша спал в своей постели, раскинув руки, наполняя пьяным своим дыханием воздух спальни. Аня лежала на самом краю кровати, грустно думая о чём-то, и, привыкнув к темноте, смотрела в потолок. А Миша спал. Он спал в огромном городе и даже не знал, что спит. В его голове была тьма. Тьма полного отсутствия. Там не было снов, мыслей, желаний, воспоминаний – ничего. Там не было даже самого Миши. Он отсутствовал. Совсем.
Утра субботы для Миши не случилось. Он отсутствовал в субботу утром. Его возвращение в себя, а потом в этот мир было мучительным.
Он проснулся в полной тишине. Описывать спектр и гамму его физических ощущений было бы утомительно и многословно. Тот, кто знает, тот знает, кто не знает – не поймёт.
В этом Мишином возвращении в этот мир ничего нового для мира не было. Мир давно привык к этим возвращениям. И возвращающихся в этот мир уже давно ждут здесь разные шипучие, растворимые в воде таблетки, препараты и другие верные средства. Кому что помогает возвращаться в этот мир оттуда, где был Миша. Кому одно, кому другое, а кому всё вместе. Правда, нет в этом мире радикального и совершенного средства для полного и безболезненного возвращения. Но такова плата за отсутствие.
Мишино возвращение требовало серьёзной расплаты. Проще говоря, ему было очень плохо.
Когда он проснулся, дома не было никого, и было тихо. Миша не помнил, как он попал домой, но то, что он дома, он понял сразу. То, что никого, кроме него, дома нет, он выяснил чуть позже и встревожился бы, но было много других мучительных ощущений.
Потом он нашёл заботливо оставленные Аней возле кровати на тумбочке специальные, уже проверенные на практике таблетки и стакан воды. Там же лежала записка, заботливо написанная большими буквами и поэтому короткая: «Мы уехали в кино. По пустякам не звони».
Миша смог приступить к первым восстановительным процедурам далеко не сразу. Потом приступил и проделал некоторые прежде, чем смог взглянуть на часы. Было около двух часов дня.
Когда Миша принимал прохладный, почти холодный, душ, он стоять не смог, он присел на корточки, а потом совсем сел на дно ванны, да так и сидел долго, дрожа и постанывая. Он слышал, что за дверью ванной надрывается домашний телефон. Этот телефон звонил редко. Миша не нашёл в себе сил выползать из-под душа и мокрым идти к телефону. Телефон трезвонил долго. Но по этому телефону Мише практически никто и никогда не звонил. По нему могли позвонить только Ане. Миша остался сидеть под душем и дрожать. А телефон затих.
Аня с девочками вернулась в три. К тому моменту Миша в халате только-только, собравшись в комок, смог найти более-менее удобную и спасительную позу на диване, закрыть глаза и замереть в тишине. Телефоны молчали, в комнате было ни светло, ни темно, Миша тихо, редко дышал, и тут вернулись Аня и дети. Шум их возвращения и громкие голоса дочерей пронзили Мише мозг, но он обрадовался. Он смог обрадоваться, хотя встать и пойти их встретить в прихожей не смог.
Вернувшаяся домой Аня была спокойна, строга и даже холодна. Она отправила дочерей в свою комнату, наказала Кате заниматься Соней и чтобы их некоторое время было не слышно. С Мишей Аня обмолвилась буквально несколькими словами и ушла на кухню чем-то заниматься.
А Мише помимо того, что было очень плохо, ему было ещё и очень стыдно. Он не помнил своего возвращения домой. И хоть он сомневался, что мог вести себя по возвращении как-то грубо и плохо, но мало ли что могло случиться. И даже если не случилось ничего, то всё равно было ясно, что явился он домой ночью в непотребном виде.
Аня что-то делала на кухне. Миша посидел на диване, не выдержал игнорирования его присутствия, со стоном встал и, ссутулившись, потащился к жене на кухню. Миша доплёлся до кухни и встал у двери. Аня громко резала ножом капусту.
– Я твою машину брала, – не оглядываясь, сказала она.
– А с твоей что? – хрипло спросил Миша. – Была необходимость?
– Мою заперли. Кто-то так свою поставил, что никак невозможно было выехать, – Аня говорила ровным, холодным голосом. – А твоя стояла хорошо, но далеко.
– Я не сам её парковал.
– Надеюсь, что не сам, – усмехнулась Аня, продолжая хрустеть капустой.
– Водитель Сергея меня довёз. Кстати, у него удивительная фамилия…
– Бйбик? – перебила его Аня. – Действительно удивительная.
– А откуда ты знаешь?
– Ты мне рассказал вчера. Пока я тебя раздевала и успокаивала, ты мне много чего промямлил.
– Да? А я не помню.
– А вот это как раз неудивительно.
– Анечка, мне очень плохо. Прости меня и не сердись…
– То, что тебе плохо, – это тоже неудивительно. А за что тебя прощать? – сказала Аня, продолжая работать ножом.
Миша задумался на несколько секунд над её вопросом.
– Ну… Мне стыдно, Анечка.
– Да-а-а! Я тебя таким пьяным, пожалуй, и не видела, – сказала она и оглянулась. – У тебя и сейчас видок что надо. По какому поводу можно так расслабиться?
– Мне плохо, милая, – совсем слабым голосом сказал Миша, – не добивай меня.
– У меня к тебе есть вопросы, – тем же холодным тоном сказала Аня. – Но сейчас я их задавать не буду.
– Почему же? Задавай, – насторожился Миша.
– Нет уж, потом, – глядя на Мишу, сказала Аня. – Твой телефон названивал утром. Я его отключила. Раздражал.
– Спасибо, – держась за дверной косяк рукой, сказал Миша, – правильно сделала.
– И ещё кто-то звонил на домашний номер. Несколько раз звонили. Я трубку брала, но никто не отвечал. Звонили четыре раза, один раз я не успела подойти, и ответила Катя. Всё время молчали. Мне это не понравилось. Если снова будут звонить, бери трубку ты. Меня эти звонки обеспокоили.