Чтение онлайн

Я спокойно трону твой черный мех с голубыми искрами на краю, я припомню какой в этом городе снег -какой мягкий снег, какой розовый снег, такой выпадает только в раю...

IV

Осень светит спичкой желтой, узкий месяц в синем шелке, он из башенки глядит в сон кварталов городских.

Осень кованым копытцем бьет о бронзу переулка -очень хочет углубиться в мысли лиственного гула.

Голубой водой застынет, глаз ковши дымятся странным ужасом, и дышит иней в переулочках туманом.

Осень с полночью играет нитью журавлиных крыльев, у нее в глазах открытых зеркала и умиранье.

Полночь хочет в валерьянку язычок сквозь зубки свесить и на слабых лапках пьяных улететь гулять на месяц. Там по краешку -- лесок из серебряных чешуек, от него наискосок -страж-солдатик -- парень-жулик,

чистит он лучем звезды неба темные плоды, и пихает кожуру в розовую кобуру. 23 авг. 76

V

На улицах сердца хлопают ставни, валятся двери на мостовые... а я -- вор, я -- цыган, я из тех, кто пристанет на века, у меня -- любовная цынга, у тебя -- глаза полевые.

VI

Будет вечер осенний и лунный, запомни меня навек, не как юность -как юнгу на корабле.

Я драю палубу шваброй своих ресниц у твоих ног, а ты читаешь неизданнейшую из книг про любовь.

Ты листаешь ее на исходе дня, пропуская по сто страниц, -только помни меня, только помни меня, только снись.

VII

Фитилек свечи догорит, посвети рукой до зари,

а померкнет твоя рука -уплывут в окно облака,

и останутся на земле воск на блюдце, роза в стекле. апр. 76

МАРТ

Это просто Март, Маргарита, это капель сад -маргариток.

С желобов моря легких жалоб -далеко ль земля убежала.

Островок несет нас качая, может быть, мы сон чаек,

может быть мы твердь красных лапок, и всего-то смерть -сладкий запах,

и всего судьба -сна снимок, ворожба невидимок. 2 марта 76

ДОЖДЬ

Там где стеклянная лопнула ночь, в черепе темном востока, светится бледною лампой дождь -прозрачный мозг водостоков.

Улиц пастух, точно серых овец с блеяньем прущих к вокзалам, сын-отщепенец, бездомный птенец, выпал как сердце упало.

Холодные мысли и плач в три ручья -твой крик водяной и воздушный, прими мою душу в ладони твоя, вселенской печали сырое удушье.

Ты девой, изваянной из ребра тоскующего океана, ожив, не желаешь бесплатно добра и гибель свою глотками с утра пьешь из матового стакана.

И когда с мутной стенки его досасываешь последние капли, кто запускает над твоей головой белые и розовые дирижабли? 9 ноября 76

ЦЕНТР

В этой ночи, цвета засохшей зеленки, сатанеют в Москве фонари, и гуляют девушки, как разряженные обезьянки, и блестят розовеющими губами, и видят сны наяву, вдыхая карамельный воздух, из склянок площадей -- местный эфир, и сами пахнут эфиром -выдыхаются...

Скучно Пушкину разглядывать аптеку, и он смотрит на свой ботинок, с укоризной: -- Сто лет не чищен. Что, ныне дикий, тунгусский метеорит? Не махнуть ли в аглицкий клоб?

А Гоголь носатой старушенкой согнулся между желтыми домиками, как заключенный, которого вывели погулять. Он зябко поводит плечами, вспоминая второй том: -- Прочичиковался!

Между ними -- Великий Инквизтор, питомец иной эпохи -"Рыдай, природа", окруженный орудиями пыток, смотрит на желтое яблоко Никитских Ворот, которое можно грызть всю жизнь. Он и не подозревает, что сам стал прямою ножкой этого яблока, но и его коснулось скорбное озарение, и он -- изваяние собственной печали и потуга к ее преодолению.

О, роковая игра судеб! Тройка, семерка, туз из бронзовой колоды Моссовета.

Ночь кристаллизуется в крупицы йода, жжет глаза и губы и трещит на моих пальцах, оставляя желтое пятно - смачный поцелуй сигареты. В воздухе вымирают стайки микробов. Он черен, чист, пахнет скипидарным мылом и щелоком. Москва вдыхает его траурным лицом, похожим на противогаз циклопа.

Над Манежем летает дура-ворона, бой курантов слизывает ее, как соринку, с воспаленного глаза неба над площадью. В него лупят прожекторы, как настольные лампы на конвеерном допросе. Допрашиваемый упорствует, но его, конечно, расколят. Идут заводные люди сменить заводных людей, и они-то идеальные арийцы, их наконец-то вывели в Кремле.

Но не лучше ли купить маленький арбуз с сахарными пузырьками внутри -миллиард воздушных шариков, и за спиной Долгорукого у фонтана и феодальным крупом его лошади -нарезать половины красных лун, отправиться в воздушное путешествие, засевая косточки вольным движением "за-пле-чо!", как гомеровы кораблики в зеленеющий эпос травы. Там же обычно пьют вино и прижимаются к девушке, в виду шестиглазого плаката, с монголеющими год от года теоретиками, оставив слева три площади, и все они -- двухтумбовые. За ними восседает Дежурный Теоретик, перелистывая перекидной календарь черных буден и малиновых праздников. Кое-где на столах, над зернистым коленкором асфальта, припахивающего падалью, высятся бюстики. Ими можно колоть сладенькие грецкие орешки -хрупкие черепа людей.

Я свидетельствую: мое дело -- созерцание и скоропись, пока есть время и длится ночь семьдесят слепого года. 13 янв.77

x x x В узкие стекла трамвайных дверей смотрит на улицы старый еврей. В выцветших пейсах, с нищею спесью, смотрит старик в глаза фонарей.

В белом снегу -- в бороде патриарха -мягкие губы -- розовый бархат. Вот она -- Пасха!
– - встает из грязцы. Смотрит старик -- все дома из мацы!

Птицы на крышах и ветках намокли, видят сквозь капель кривые бинокли город вечерний, апрельский, пасхальный, трон в облаках появился хрустальный, с каждым мгновеньем светлей и синей... Знает старик, сядет в трон Моисей!

Грянули двери трамвайной трещоткой, город как Красное море раскрыт... Самой лучшей, самой пасхальной походкой медленно к синагоге идет старик.

Капли за шиворот к нему затекают, а там он приткнется у белых колонн. Ай, сколько ж ему медяков накидают в лодочкой сложенную ладонь! 4 апр. 77

СУББОТА

Уходит жизнь туда, куда уходит дождь, куда уходит время,

оно за мной в следах, не стронешь, не возьмешь, ни сам, ни с теми,

кого оставил за собой и под землей, кого рукой и ртом в тоске касался,