Чтение онлайн

Матвей Иванович спрашивает, указывая на плакат:

— А ну-ка, прочти, что здесь написано!

Андрейка приходит в смущение. Он шепчет чуть слышно:

— Я неграмотный.

Матвею Ивановичу делается жалко сконфузившегося малыша, он треплет его по плечу и говорит:

— Тут написано: «Красный уголок». Видишь, на столе книги хорошие лежат. Есть у рабочих свободное время — они почитают, газеты тоже, видишь, есть; а то можно и в шахматы поиграть. Шахматы хорошая игра; чтобы в шахматы играть, смекалка нужна, это не то, что картами без толку шлепать!

Андрейка, разинув рот, слушает Матвея Ивановича. А Матвей Иванович продолжает:

— А грамоте, Андрейка, научиться надо. В наше время стыдно неграмотным быть. А я вот что придумал. Я сегодня с отцом твоим на плоту поеду до села — мне туда в исполком по делу нужно. Там мы с тобой книжку в кооперативе купим: букварь. Отец-то твой грамотный? Сумеет тебе буквы показать?

— Сумеет!

— А весной придешь опять лес сплавлять и букварь с собой захвати. Я посмотрю тогда, чему ты научился.

Андрейка отвечает с жаром:

— Я научусь, Матвей Иванович, — уж это обязательно. Зима-то долгая — я всю зиму учиться буду!

После этого разговора Андрейка начинает чувствовать большую симпатию к Матвею Ивановичу.

Он засыпает его вопросами:

— А ты сам-то, Матвей Иванович, всю зиму в лесу живешь?

— Да, почти всю зиму, Андрейка; зимой сводить лес, потом возить его, потом сплавлять. А кончится гонка, поеду в город Архангельск, там будем лесом грузить большие пароходы — отправлять за границу.

— А как же должность твоя называется?

— Лесничий!

— Лесовик — вроде, значит, медведя?

Матвей Иванович смеется.

— Во, во! Это ты правильно сказал.

— А не скучно тебе?

— Нет, Андрейка, я лес люблю. Лесное дело важное, нужное. Подумай-ка, ведь Архангельская губерния самая богатая лесом в России — нигде больше ты не встретишь таких пространств, покрытых лесом, нигде не увидишь таких огромных сосен в три обхвата. А ведь лесное дело надо с толком делать — знать, где сводить лес, не рубить зря, чтобы на месте вырубки не заводить пустырей и болот, чтобы на месте старого леса уже рос на смену молодняк.

Матвей Иванович засмеялся.

— Ну, всего этого дела тебе сейчас и не объяснить — не поймешь. А еще скажу тебе, что не скучаю потому, что каждый год езжу в отпуск. Придет время — отпустят меня погулять на месяц, и я в Москву махну!

— Значит, ты в Москве бывал?

— А как же! Я там учился.

— Большая Москва-то?

— Большая. И представить себе не можешь. какая большая.

— Чему же ты там учился?

— Лесному делу.

— А меня возьмут туда учиться, когда я подрасту?

— Вполне возможно! Теперь всякий может учиться чему хочет. Только сначала грамоте научиться надо.

В беседах и осмотре всего, что Андрейка, увидал нового и необыкновенного вокруг себя, проходит целый день.

Прозрачные весенние сумерки спускаются на землю, и далеко по лесу и по реке разносятся стук топоров и голоса рабочих. Андрейка продолжает бродить, но непреодолимая усталость валит его с ног, — он таращит глаза, стараясь, чтобы сами собой не сомкнулись веки, ноги его точно налиты свинцом, точно на каждом шагу прирастают к земле. Наконец, он пробирается в барак, влезает на нары, говоря самому себе:

— Вот, посижу, отдохну. Но тотчас засыпает.

Когда Андрейка просыпается, вокруг него все переменилось и делается что-то странное. Во-первых, наступила уже ночь; во-вторых, где-то совсем близко, у самого уха, тихо булькает вода. Андрейке лежать не совсем удобно, потому что под боком у него, вместо сенника, всего-навсего сложенный вдвое отцовский кафтан. Андрейка поднимает глаза: над ним — тесно сплетенные сучья, но из-за сучьев он видит светлое весеннее небо и горящие на нем бледные звезды. Совсем рядом с собой Андрейка слышит голоса:

— Левей, левей, наддай!

Вода булькает громче, как в самоваре, когда он закипает.

Другой голос что-то напевает. Андрейка не в состоянии удержать любопытства, скидывает с себя армячишко, которым он покрыт, и встает. Он в шалаше; рядом с ним, на железном большом листе, тлеют догорающие угли; из отверстия шалаша виден большой плот с фигурами сплавщиков и дальше — вода, которая в прозрачном сумраке северной ночи кажется голубовато-серебристой.

Андрейка выходит из шалаша; плот как-раз огибает выступ берега, и потому отец Андрейки, выполняющий на плоту должность проводника, и рабочие сосредоточенно работают. Андрейка замирает: вот-вот, кажется, плот налетит на выступ и разобьется вдребезги. Вода под ним беспокойно переливается струйками, захлестывая один из его углов. Отец вполголоса отдает команду:

— Левое весло! Еще раз! Довольно! Левое! Левое! Наддай!

На одно мгновение плот чуть-чуть накреняется, так что Андрейка даже слышит, как позади него, в шалаше, тихо звякают друг о друга висящие на прутьях котелки. Но тотчас опять все приходит в порядок. Плот обогнул мысок, и перед ним расстилается уже гладкая, прямая, как шоссе, река. Рабочие поднимают весла и закуривают. Матвей Иванович, который сидит на плоту, на бревнышке, оглядывается на Андрейку.

— Глядите-ка, товарищи, главный сплавщик проснулся.

Тятька оборачивается к Андрейке и улыбаясь говорит:

— Что ж ты не спишь?

— Тятька! А как это я на плот попал?

— Как попал? На руках тебя принес. Будил, будил. — вижу, нет, — сынишка мой все равно, что бревно, рукой и то не пошевельнул; сгреб тебя на руки, да и снес.

— Я, тятька, больше спать не буду.

— Ну что ж, сынок, посиди с нами, послушай наш разговор.

Около Матвея Ивановича стоит еще не о стывший большой чайник с кипятком, лежит коврига хлеба, жареная рыба.