Чтение онлайн

Спустя какое-то время Вашингтону повезло, причем повезло серьезно. Объединившись с Лафайеттом и на время забыв неприязнь свою к французам, Вашингтон провел несколько удачных сражений, и англичанам понадобились срочные новые планы и перегруппировка войск. По идее, генерал Бургойн, наступавший из Квебека, должен был объединиться с генералом Хоу, вышедшим из Нью-Йорка, чтобы окружить Колониальную Армию. При этом соотношение роялистов и колонистов должно было по плану быть не то два, не то три к одному.

Но тот член Парламента, в обязанности которого входило подписать и отправить приказ генералу Хоу, забыл это сделать и уехал на охоту, из Лондона в Кент.

Бургойн на место встречи прибыл, а Хоу торчал в Нью-Йорке. Воспользовавшись этим, колонисты окружили армию Бургойна, которая тут же сдалась. В подписании документа, свидетельствующего о сдаче, Бургойн поучаствовал своеобразно — проявив истинно английское чувство юмора и приписав саркастический комментарий к каждому пункту документа.

Этот же генерал затем баллотировался в Палату Лордов в Лондоне весьма своеобразным способом — пришел на выборное собрание с пистолетом в каждой руке и в окружении своих солдат. Был оштрафован на тысячу фунтов стерлингов.

Хоу все-таки выступил, с большим опозданием, а потом ему пришлось отступать, и отступать быстро.

И был Чесапикский Залив, расположение сегодняшней столицы. И была стремительно отступающая английская армия. Колонисты подкатывают артиллерию. Англичане отступают к воде, где их ждут суда. В этот момент в этих же водах появляется французский флот, который с большим удовольствием несколькими залпами эти суда топит, посему англичанам путь к отступлению оказывается отрезан. Их окружают и заставляют сдаться.

Король Джордж Третий читает Декларацию Независимости и реагирует так — «Накарякали, накарякали тут…»

После этого Континентальная Армия сохраняется на всякий случай в полном составе, благодаря увещеванием Вашингтона и вопреки недовольству Конгресса, до самого подписания мирного договора, в Париже, в 1783-м году.

У новой страны нет ни законов, ни конституции, ни официальных границ. Все это предстоит как-то сформулировать. Но самый умный (и самый капризный) Джефферсон решает, что пора и отдохнуть, и выговаривает себе должность американского посла в Париже. И живет в Париже со своей любимой девушкой, она же квартеронка и его собственность, которая тоже не хочет обратно в Америку, поскольку в Америке она — рабыня Джефферсона, а в Париже у нее светский салон и все от нее без ума.

Возвращаются они в Америку (помогать писать Конституцию) только когда парижских аристократов толпа начинает развешивать на фонарях вдоль Риволи. Джефферсону, очень любившему Париж, эти пейзажные новшества совершенно не понравились. Что, мол, такое — я тут отдыхаю, веду светский образ жизни, а мне вон чего кажут. Нет, так дело не пойдет. Что ж, поедем обратно, а то дураки без меня ничего придумать не могут в смысле конституции.

Может, все это было не совсем так. Но настораживает именно совпадение по времени — Французской Революции, возвращения Джефферсона, написание Конституции и избрание Президента.

До, примерно, середины восемнадцатого века с рабовладением в Колониях дело обстояло, как везде. Белые рабы наличествовали и воспринимались совершенно спокойно. Наличествовали также свободные черные, имевшие рабов, в том числе и белых. Этот факт старательно обходится сегодня всеми историками.

Да и вообще, знаете ли — человечество спокойно пережило феодализм, вступило в эпоху Индустрии, а рабовладение так толком и не было признано пройденным этапом.

Когда наладилась поставка из Африки, белых рабов в Америке держать стало невыгодно. Одна морока. Откуда мне знать, раб он или нет. Как его ловить, если он сбежит. Вот черного ловить проще — черный, бежит, значит — беглый раб. Хватай и заставляй признаваться, кто хозяин.

Затем на стремительно индустриализирующемся Севере потребность в рабах отпала, содержать их стало безумно дорого и нерентабельно, и, без всякой помпы, штат за штатом стал запрещать рабовладение. Кроме этого, в нескольких штатах, присоединившихся к Союзу в девятнадцатом веке, рабов не было изначально.

Получился порочный круг.

Во-первых, как это всегда бывает, освобожденные рабы оказались в еще худших условиях, чем были раньше. И многие ехали в рабовладельческие штаты и там продавали себя в рабство.

Во-вторых, естественный отбор никто не отменял. Часть населения, проведшая больше века в рабстве, дает потомство, склонное к рабству. Поскольку протестующие отсеиваются — и хозяевами, и собственно женщинами, которые ищут в будущем муже надежного отца для будущих своих детей, а не безумного повстанца, который, поди, еще и изменять ей будет.

После отмены рабства сословный менталитет продолжает доминировать. Поскольку бульшая часть потомков рабов отличается от остального населения цветом кожи, круг замыкается.

Все это — несмотря на то, что в других рабовладельческих странах той же эпохи (в Германии и России, например) процент рабов по отношению к населению был значительно выше, чем в Америке. Но, будучи одного цвета кожи с людьми свободными, рабы эти были (в историческом смысле) менее на виду.

Потомки рабов во всех странах сходны — менталитетом, манерами, характером. Естественный отбор и разница в классах продолжают свое пагубное дело. Но в Америке больше контрастов, чем в других странах — из-за, опять же, цвета кожи.

Популяцию детдомов во всех бывших рабовладельческих странах составляют именно потомки рабов. В Америке опять же контрастнее — почти все они черные. В России контраста меньше. Посему бездетные белые американские пары, в виду дурости своей, предпочитают усыновлять именно обитателей русских детдомов. И даже становятся в очередь и платят несусветные деньги, хотя могли бы усыновить черного мальчика или девочку из местных бесплатно.

Потомок русских крепостных может, при определенных личных качествах, перейти в другое сословие, ибо, несмотря на простецкие черты лица, все же имеет белый цвет кожи — а мало ли бывает простецких лиц среди других сословий!