Чтение онлайн

– Есть несколько.
– Не согласился с ней он, не забыв подметить, что Анна сказала "здешняя стая", а не "моя стая". Лео было около семидесяти или восьмидесяти лет, а его жена была намного старше его: достаточно старой, чтобы по достоинству оценить силу омеги вместо того, чтобы доводить ее до состояния перепуганного ребенка, который съеживается всякий раз, когда на него слишком долго смотрят.
– Может быть трудно определить, какого возраста волк. Большинство из нас не говорят об этом. Трудно приспособиться, постоянно болтая о былых временах.

Она не ответила, и он стал подыскивать новую тему для разговора. А разговоры не были его сильной стороной; это он оставил отцу и брату: у обоих были длинные языки.

– Из какого ты племени?
– Спросила она, прежде чем Чарльз успел что-нибудь придумать.
– Я знаю не много племен Монтаны.

– Моей матерью была Салиш, - сказал он.
– Из племени Плосколобых.

Она бросила беглый взгляд на его совершенно нормальный лоб.

Ах - подумал он с облегчением - он мог ей рассказать хорошую историю.

– Ты знаешь, как Плосколобые получили такое прозвище?

Она покачала головой. Лицо Анны было таким мрачным, что ему захотелось чем-нибудь ее поддразнить. Но она еще не достаточно хорошо его знала для шуточек, так что он сказал ей правду.

– Многие индийские племена в колумбийским бассейне, сглаживали лбы своих младенцев, а Плосколобые были среди тех немногих, кто этого не делал.

– Так почему же это их называли Плосколицыми?
– спросила она.

– Потому что другие племена не пытались изменить лбы, а наоборот придать себе пик наверху головы. Так как Плосколицые этого не делали, другие племена прозвали нас 'плоскими головами.' И комплементом это было.

Аромат ее страха исчез, когда она слушала его историю.

– Как сама видишь, мы были уродливыми, варварскими кузенами.
– Засмеялся он.
– Как ни странно, белые неправильно поняли имя. Нас еще долго позорили этим. Белые, как и наши кузены, считали нас варварами.

– Ты сказал, что твоей матерью была Салиш, - сказала она.
– Маррок коренной американец?

Он покачал головой.

– Мой отец - валлиец. Он приходил охотиться на меха пушных зверей и остался, потому что влюбился в аромат сосен и снега.

С этого-то все и началось. Чарльз улыбнулся снова, на сей раз настоящей улыбкой, и почувствовал, что она еще больше расслабилась, а его лицо даже не болело. Надо бы позвонить брату, Самуэлю, и сказать ему, что он наконец-то узнал: его лицо не расколется, если он улыбнется. И все, что для этого подвига потребовалось, так это один омега.

Она свернула в переулок и заехала на небольшую автостоянку позади одного из вездесущих четырехэтажных кирпичных жилых домов, которые заполнили более старый пригород этой части города.

– В каком мы городе?
– Спросил он.

– Оак Парке, - сказала она.
– Дом Франка Ллойда Райта, Эдгара Райса Берроуза, и Скорчи.

– Скорчи?

Она кивнула и выпрыгнула из автомобиля.

– Сейчас я работаю в лучшем итальянском ресторане.

Ах. Вот почему она пахнет чесноком.

– Поэтому у тебя нет предубеждений?

Он с облегчением выскользнул из машины. Его брат до сих пор высмеивает страх Чарльза перед машинами, из-за того, что никакая автокатастрофа его не убьет. Но Чарли волновался не из-за смерти, а из-за слишком быстрой скорости. Он не чувствовал земли, по которой они проезжали. И если бы ему вдруг захотелось бы вздремнуть в дороге, то эта махина самостоятельно ехать не сможет. Поэтому он предпочитал лошадей.

После того как он вытащил из багажника свой чемодан, Анна выключила машину ключом. Автомобиль один раз пикнул, заставив его изумленно подскочить, и Чарльз раздраженно на него глянул. А когда развернулся, Анна уставилась на землю.

Гнев, что иссяк в ее присутствии, возродился вновь в полную силу из-за ее страха. Кто-то на ней реально отыгрался.

– Извините, - прошептала она.

Если она была бы в волчьей форме, то вся бы сжалась и подвернула бы под себя хвост.

– За что?
– спросил он, неспособный преодолеть гнев, голос опустился на октаву ниже.
– За то, что я нервничаю рядом с машинами? Не твоя вина.

Ему надо бы держать волка под контролем, но это не так просто. Обычно, когда отец отсылал его разобраться с проблемой, он делал это с абсолютным безразличием. Но рядом с избитой омегой, ему приходилось крепко цепляться за свой упрямый нрав.

– Анна, - произнес он, полностью восстановив свой контроль.
– Я - наемный убийца своего отца. Это - моя работа как его второго. Но это не означает, что я получаю от этого удовольствие. Я не собираюсь причинять тебе боль, даю слово.

– Да, сир, - выпалила она, явно не поверив.

Он напомнил себе, что в современном мире слово мужчины ничего не значило. Его самоконтроль спасло только то, что он учуял так же много на ней гнева как и страха — ее еще не полностью сломали.

Чарльз решил, что дальнейшие попытки успокоить ее, вероятно, сделают все наоборот. Ей придется признать, что он был человеком слова. Тем временем он даст ей кое-что, о чем ей бы следовало подумать.

– Кроме того, - мягко сказал он ей, - мой волк больше заинтересован в ухаживаниях за тобой, чем в признании свего господства.

Он прошел мимо нее прежде, чем улыбнулся способу, по которому ее страх и гнев сменились шоком … и кое-чем, что, возможно, было задатком интереса.

Она открыла входные двери и прошла по лестнице, не смотря на него. Полет ее ароматов притупился, не считая усталости. Ей явно было тяжело подняться на верхний этаж. Ее рука дрожала, когда Анна пыталась всунуть ключ в замочную скважину одной из двух дверей наверху. Ей надо больше есть.

Оборотням нельзя позволять себе становиться настолько худыми, а то это может быть опасно для всех, кто их окружает.