Акимуды
Шрифт:
– Безоговорочная капитуляция?
Главный мучительно икнул. В глазах у Главного мелькнула надежда. Мелькнула и погасла. Его собеседник расхохотался:
– Не переживайте!
Главный опустил руки на колени. Сидел, как школьник.
Он давно уже перестал чему-либо удивляться. Быть Главным в России – значит отказаться от впечатлений. Главный посмотрел на гостя с недоверием. Этот человек (если так можно выразиться) был ликвидирован по его команде, а прах – развеян по ветру. Теперь он сидел у него на столе и качал ногой, как ни в чем не бывало.
О чем они договорились, никто не знает. Впрочем, известны слова пришельца, обращенные к Главному:
– Вы – приверженец традиционных ценностей. Так пусть Россия сама решает свою судьбу!
На это Главный покачал головой и сказал буквально следующее:
– Если народу России позволить решать свою судьбу, то России не будет. – Он помолчал. – Вы это знаете.
Однако назавтра было объявлено, что будет созвано Учредительное собрание мертвецов, которое предложит порядок правления в нашей стране. Живые тоже могли участвовать в выборах, но стоит ли говорить, что мы уже попали в разряд недочеловеков? По улицам города разгуливали надменные покойники. Главный был изолирован от общества в духе Фороса, в мягкой форме домашнего ареста в своей подмосковной резиденции.
Пока мертвецы брали штурмом Москву, они были единой армией. Наверное, сам выход из могилы объединял их больше, чем все остальное. Однако, справившись с нами, они невольно распались на сословия и группы, которые находились между собой в антагонистических отношениях. Они принадлежали к разным поколениям и исповедовали различные взгляды. Кроме того, они враждовали по бытовым вопросам. Они селились в наши квартиры, кто на правах умерших родственников, кто на правах бывших владельцев. Москва быстро покрывалась коммунальными квартирами, как после революции. Ко мне в квартиру тоже стали врываться разные мертвецы.
Пришел мертвый врач, который купил мою квартиру в 1911 году и отделал ее в духе модерна. Потом – советские служащие. Я их выгнал, они пришли снова. Мы дрались прямо в коридоре. Они победили. Они захватили четыре комнаты из пяти. Я спрятался в маленькой спальне с видом на север.
Врач занял мой кабинет. Советские (их было много: целая семья, с мертвыми детьми и мертвой бабушкой) расположились в большой розовой комнате и разделили ее картонками на три части. Зеленую комнату с двумя большими красивыми окнами, выходящими, соответственно, на Москва-реку и во двор с вязами, тоже приступом взяли советские: спившийся бывший боксер, его жена в драном халате на голое тело, глухонемой старик и молчаливый мальчик лет семнадцати. Большую часть комнаты с видом на Москва-реку забрал боксер. А мальчик забился в бывшую дореволюционную гардеробную и там принялся жить один.
Итак, я жил в маленькой спальне. Я извелся: моя жена Катя в воскресный день атаки оказалась на даче на Истре. Что с ней стало, я не знал. Жить с мертвецами было невыносимо. Врач возненавидел советскую часть квартиры. Советские быстро засрали уборную, вывинтили все лампочки и загадили кухню, приведя с собой полчище тараканов. Теперь они дрались между собой. Драки шли ночью. Я вызывал полицию. Приезжали мертвые полицейские.
Вечером пришла Ланочка из соседнего дома, подружка моей жены. Она жила в такой крохотной квартирке, что мертвецам там нечего было делать, и она осталась одна, но иногда к ней захаживали мертвые хулиганы выпить водки. Ланочка была известна в Москве тем, что, когда соратники Главного (примерно за год до Мертвой войны) вывесили в интернете порнографический компромат на нашего борца с режимом, Илью Горохова, она влюбилась в его половые органы, многократно мастурбировала на видеокомпромат, наконец, нашла Горохова и беспощадно оттрахала его.
Ланочка принесла мне горсть черных бобов. Она сказала таинственным голосом, что по древнеримскому обычаю для борьбы с холодными духами нужно брать черные бобы в рот, а потом выплевывать и бросать в квартире через левое плечо – тогда духи отступят. Для полного очищения необходимо затем ударить в медный таз, и все будет в порядке. Мы сходили к ней домой, взяли медный таз и вернулись ко мне. Я стал ходить по квартире и разбрасывать черные бобы через левое плечо, сначала в коридоре, затем на кухне. Потом я осмелел и стал разбрасывать черные бобы, в присутствии мертвяков, у них в комнатах, и они молча, недоуменно смотрели на меня. Когда бобы у меня закончились, я стал в центре квартиры возле розовой комнаты и трижды ударил в медный таз. Звук был мощный, грандиозный, он разнесся по всем Хамовникам. Затем я пошел спать. Когда я проснулся, мертвецы сидели на кухне и пожирали завтрак. По полу мирно ползали тараканы.
Я решил помириться с мертвым врачом, расспросить, что ждало его за гробовой доской. Но быстро понял, что у них измененное сознание, они не понимают наших вопросов… Всегда интересно, как умер человек.
– Вы умерли своей смертью?
Врач пожал плечами:
– Не чужой же!
– И что – там?
– Я – доктор, значит, атеист.
– Но вы же воскресли?
– Ну и что!
– Как что?
– Мы просто не знаем всех тайн природы!
– Вас расстреляли?
– Полноте! С чего вы взяли?
Какой застенчивый покойник! Впрочем, может быть, это связано с дореволюционным воспитанием?
– Вы – москвич?
– Коренной. В этом районе, как вы догадываетесь, было много клиник. У меня, к тому же, была частная практика. Я принимал прямо здесь на дому.
– Как вас звали… то есть зовут?
– Александр Павлович. У меня отчество, как у Чехова.
Я его никогда не любил.
– Почему? Хотите выпить? У меня есть виски.
– Я стараюсь не пить. Это все так неожиданно: вернуться домой. – Он поднял глаза на высокий сводчатый потолок кухни, оглядел кухонные шкафы, золотой фаллический кран смесителя. – Как все нелепо переделали! Вот здесь стояла печь с изразцами…
– А что насчет Чехова?
– Он подрывал основы жизни. Жизнь была гораздо лучше, чем он ее описывал. Выйдешь весной на улицу… Они все подрывали и весну, и зиму, и осень. Все-все-все. Я им, конечно, верил. Я тоже носил пенсне! Они привели страну к революции. Даже я был в душе революционером. Но уже в феврале 1917 года я все понял. Я проклял этих художественных засранцев! А вы что, тоже писатель? Русский писатель? Тоже подрываете основы власти?
– А что еще делать? – удивился я.
– Жизнь любить! – рявкнул доктор. – Придет к тебе пациентка. Вся розовая с мороза. С черной каракулевой муфточкой. А ты смотришь на ее черную муфточку и представляешь себе разные картины. У нее нервишки, видите ли, шалят. А ты ей скажешь: вот здесь, барышня, разденьтесь за ширмочкой. А сердце так и екает от сладострастия. Какой там Чехов! Дурной врач! А она тебе, вся в смущении: «Как, доктор, совсем раздеться?» А на окне разводы от мороза, и солнце сквозь них играет!
Я пошел к советским мертвецам. Там играли маленькие скелеты детей, а взрослые сидели за столом. Отец выпиливал лобзиком рисунок по фанере, а мать любовалась искусством мужа. Отец семейства поднял на меня глаза: