А там

ВАРАКИН Александр

А там...

Рассказ

Отчего-то Козицыну нравился урок географии. Он все пытал учительницу:

– А там что? Кто там? И почему?

Не могла она ответить лишь на последний вопрос, относя его к старшим классам и сложному предмету по имени философия. А на первые два - отвечала, ибо терпения у нее было много.

– А там, - говорила она, - Западный Тупик. Этотам - Южный Парк, а пототам - Северный Лес. В нем разные звери водятся.

Ученики делали понимающие лица и тянули руки, чтоб поделиться радостью иных знаний из других предметов - зоологии, например. Но Козицын и сам знал, какие где водятся звери. Знал он и улицы Ньянска назубок. Знал промышленность и сельское хозяйство родимого Ньянска. Одного не ведал: почему вопроса-то его никто не может понять?

С Востока Ньянск ограничивался Железнодорожной улицей, за которой, говорила наука, больше ничего не было. Хотя, конечно, было - была сама железная дорога. Раз в двое суток по ней приходил поезд из Москвы, раз в другие двое суток - через день то есть - уходил обратно. Привозил этот поезд озабоченных соотечественников с мешками да подарками. Все остальное время на железной дороге стоял какой-нибудь некрасивый товарный состав, назначения которого никто знать не мог: постоит себе, постоит - и куда-то отправится. Так всегда было (это уже из науки истории)... Порывался спросить обо всем у матери, но та махала на сына руками, а отца у Козицына не было.

– Спился, - говорила мать.
– А теперь - там...

Про кладбище на Северо-Востоке все знали. А за ним далее - тоже ничего.

Повзрослел Козицын, стал рабочим чулочно-носочного комбината, женился на прядильщице с прядильного, - но все ему не спалось. Все ему хотелось куда-то, куда, все говорили, никак невозможно.

И вот однажды взял он отгул, запасся провиантом на три дня - и отправился на железную дорогу. Как раз подошел зеленый поезд, который прежде привозил запах колбасы, теперь же - только мочи да баночного пива. Постоял Козицын, делая вид, что нет у него никакого интереса, понаблюдал за разгрузкой пассажирского контингента. Когда остались только проводники, занятые сбором в мешки вонявшего хлоркой белья, Козицын запрыгнул в вагон, показавшийся ему подходящим: вместо одной двери тамбура там были распахнуты обе, и даже неизвестно, за какой надобностью. Так проскочил Козицын поперек зеленого состава и спрыгнул по ту сторону дороги.

Там была земля, так же пропитанная железнодорожными запахами, как и та, на которой он только что стоял поодаль, боясь быть обнаруженным. На той земле тоже росли лопухи, крапива, кое-где имелись залежи шпал и щебенки. Но вот что главное: поперек, перпендикулярно к железной магистрали, едва проглядывала тропинка, уводившая куда-то. По ней и двинулся Козицын. А через десять минут пути, когда за развалинами каких-то древних зданий открылся простор с рекой и лесом за нею, он увидал впереди свободно бредущую по тропинке женскую фигурку. Фигурка была в костюме проводницы: это-то Козицын отметил сразу.

Догнал он ее и представился:

– Козицын меня зовут. А тебя как?

– Меня Тоней звать, - сказала женщина, оказавшаяся не только молодой, но и красивой.
– Идем вместе, так веселее.

– А... куда ж мы идем?
– осторожно спросил Козицын, не подозревавший, что за железной дорогой имеются объекты, в которых кому-то надобность.

– Ко мне домой, в Елховку, - ответила Тоня, и Козицын едва не упал от изумления: оказалось, за железной дорогой есть не только чей-то интерес, но и сама жизнь!

Так он и проудивлялся всю дорогу, пока тропинка не переросла в тропу, а потом и в грунтовый тракт, вскорости заимевший асфальтовое покрытие и две полосы движения, разделенные белой разграничительной линией.

В Елховке нашлись и производственные объекты, и жилые дома. В один из таких домов сдружившиеся Козицын и Тоня вошли. С порога они услыхали зычный мужской голос:

– Антонина, это ты? А кто с тобою?

– Папенька, это я, - сказала Тоня, сбрасывая с натруженных ног обувь.
– А со мной - Козицын. Он теперь мой муж и станет у нас жить-поживать и добра наживать.

– А где теща?
– деловито спросил Козицын, озираясь.

– А там...
– Тоня махнула куда-то рукой.

– Понятно, - сказал Козицын и выложил на стол припасы, которых ему должно было хватить на три дня, а то и на больше.
– Хворая мама у тебя была?

– Угу.

– Стало быть, там - кладбище. А этотам - что? А пототам?

– Все знают, что пототам - Северный Лес непроходимый, этотам - Южный берег той реки, через которую мы по мосту шли, а тама, на Востоке то есть, Шоссейная улица, за нею шоссе - и более ничего.

А шоссе на что?
– допытывался Козицын. Как на что? А как же автобус из Москвы? Там даже небольшой автовокзальчик есть.

– Ну, а за ним? За ним - что?

– Говорят же тебе: ни-че-го. И вообще давай спать, устала я.

Девушка Тоня оказалась очень хорошей, и женой сделалась справной. Зажил Козицын прекрасно, даже устроился на завод - кожи для чемоданов ножницами резал. Автоматическими, за которыми просто нужен был догляд. Тесть сговорчивый попался - по субботам и воскресеньям вместе с Козицыным водку пил на брудершафт и от мордобоя взаимного тоже редко отказывался.

Тоня честно работала проводницей на скором поезде Ньянск - Москва (и наоборот).

– Отчего же Ньянск?
– спросил однажды, уже догадываясь, Козицын.

Ну, что ему дались эти вопросы?

– Откуль я знаю? Ньянск, и все.

– Так мы ж в Елховке!..

Тоня пожала плечами.

– Ну, хорошо. А за железной-то дорогой - что?

– Ну, это я хорошо знаю: Железнодорожная улица. Отчего и дорогу зовут железной. На улице люди живут, они на моем поезде туда-сюда ездят.

– А за нею - что? За Железнодорожной-то?..

– За нею жизни нет. Край, - говорила Тоня.

– Ну, хорошо, а Москва тогда - что такое? Что она собой представляет?

Тоня усмехнулась:

– Москва - это громадный такой вокзал со множеством народу. А еще ее называют центром нашей популяции.

Скучно стало вдруг. Заскучал Козицын не оттого что не знал слова "популяция", хотя имевшееся у него лично начало этого слова всегда свербело, чесалось и искало приключений. Понял он, что женился на безграмотной женщине, и что счастья с нею тоже не видать.