... В среду на будущей неделе
Шрифт:
Павлик умостился в кресле. Украдкой скосил глаза на бланк радиограммы, стараясь разобраться в торопливых закорючках, рассеянных по нему. Митрофан Ильич спросил:
— Юрок, с берега пищали?
— С берега, — с огорчением произнес радист. — Очень никчемное напищали, очень…
«Насчет его?» — глазами спросил кок, неприметно кивая на Павлика.
— Насчет его. Я сообщил председателю, что малец у нас, что он жив и здоров, что он превосходно себя чувствует, а Николай Тимофеевич… Словом, предлагает прямым курсом в Доброславский порт чапать. Мамаша, нервная женщина, истерику закатила…
— Заболела?
— Да нет! Просто беспокоится. Как все мамаши.
У Павлика что-то оборвалось внутри. «Все, конец, — подумал он, ерзая в кресле. — Эх, маманя!»
— Гм. А мы пришли тетрадку просить, — вздохнул Митрофан Ильич.
— Какую тетрадку? — поднял золотистые брови радист. — Зачем?
Старый рыбак покосился на Павлика:
— Павлуша хотел про наше житье прописать. А оно, видишь, как погано получилось!
Над Павликовой головой что-то скрипнуло. В переборке, рядом с круглыми часами, открылась дверца. В темном проеме сверкнули чьи-то глаза, и раздался густой бас:
— Мыркин! Свяжись с поисковым самолетом!
— Для чего? — кисло усмехнулся радист.
— Как — для чего? Нужно же знать, каким курсом на рыбу идти!
— А я и так знаю, — сказал радист, — Курс прямой — Доброславский порт!
— Это что еще за насмешки?! — вскипел Глыбин. — Ты мне брось шутки шутить. Делай, что велено!
Мыркин сердито схватил радиограмму, поднес ее к окошку.
— Вовсе не шутки. Вот полюбуйся!
Павлик прижался спиной к переборке, чтобы его не заметил Глыбин.
— Этого еще недоставало! — загудел Глыбин. — Чтоб ему! Все дело поломал!
Павлик замер. Митрофан Ильич понял его состояние и сказал Глыбину с укоризной:
— Что за мода — рычать по всякому поводу? Будто духовая труба…
— Не твоего ума дело! — огрызнулся Глыбин. И обратился к радисту: — Ты понимаешь, какая оказия получается? Нет, ты понимаешь?
— Странный вопрос! — сказал радист и кивнул на радиограмму: — Тут ясно сказано: идти в Доброславский порт, высадить хлопчика и после этого выйти на лов.
— Вот именно «после этого»! — подхватил Глыбин. — А сколько времени мы зря ухлопаем? Сколько, а?
— Пару денечков. Ну, от силы три. Ведь нашего пассажира надо на теплоход посадить, а самый ранний теплоход будет только послезавтра.
— Три дня насмарку! Где этот шалопай? Я с ним поговорю! Я с ним потолкую.
— Погоди бушевать-то, — перебил радист. — Прежде скажи, что Парусному отвечать, если запросят? У меня через двадцать минут новый сеанс назначен.
Глыбин отстранился от окошка, что-то ворчливо сказал рулевому. Павлик сидел не шевелясь, ожидая нового раската глыбинского баса.
— Так что отвечать? — настаивал радист.
В проеме снова загудело:
— Ничего не отвечай! С Парусным вообще связь прекрати. Следи за самолетом.
Павлик заметил, как от слов Глыбина растерялся радист. Он испуганно оглядел аппаратуру, потом упрямо мотнул головой:
— Связь прекращать не имею права! За такие фокусы по головке не погладят.
— Ничего, обойдется. По этому вопросу я отчитаюсь сам!
— Да нельзя же так делать! — запротестовал Мыркин. — При исправной рации — и в молчанку играть.
— По этому вопросу буду отчитываться я? — повторил Глыбин. — Ты выполняешь приказ капитана. Ясно тебе?
— Ясно, как в тумане. Зачем все-таки эта молчанка нужна?
— Меньше пустопорожней болтовни будет! Все!
Глыбин резко захлопнул дверцу.
— Мда-а, делишки закручиваются! — вздохнул радист. Он немного постоял в раздумье, почесывая ногтем за оттопыренным ухом. — Мда-а, — опять повторил он нараспев. Взял из ящика стола вахтенный радиожурнал, раскрыл его и карандашом сделал размашистую запись на странице: «Связь с береговой радиостанцией прекратил на неопределенное время. Основание — распоряжение временно исполняющего обязанности капитана-бригадира счс «Альбатрос» М. Глыбина. Мотивы…» Дальше радист писать не стал, а взял журнал и постучал в окошко.
— Алло! Мистер капитан!
Дверца открылась. Мыркин втиснул журнал в проем и подал карандаш.
— Прошу прочесть. И расписаться для формальности. Не забудь мотивировочку приписать.
Но вместо глыбинского баса раздался мягкий смеющийся баритон:
— Не по адресу попал, Юрчик! От моей подписи мало проку.
— Это ты, Андрей? — узнал Мыркин шахтенного рыбака. — А куда девался кэп-бриг?
— Ушел. Кажись, в дрейф залег.
— Ну ладно, потом подсуну. Такие дела я на себя брать не намерен.
Павлик следил за Мыркиным, а сам думал: и радисту явно не по душе Глыбин. Да и за что его уважать? С кем ни заговорит — все с рыком да бранью, будто в таком огромном теле нет даже капельки человеческой теплоты. Для всех самые обидные слова выбирает.
«Все-таки это он — тот бас», — подумал он, но тут же вспомнил, что таким же точно густым голосом разговаривают еще двое рыбаков. Нет, похожий голос — еще не доказательство.
Радист заглянул в посерьезневшее лицо Павлика и весело сказал:
— Не тужи, малец! Не всякая тучка дождем поливает. Авось какая-нибудь случайность клюнет на наше счастье, и ты останешься на сейнере. Ну, подними нос, держи его по ходу судна!
— Ты ему тетрадку дай, — напомнил Митрофан Ильич.
— Дам, дам, а то как же! — пообещал радист. — Правда, тетрадки, как таковой, у меня лишней нет, но мы ее организуем. Верно, малец? — И сам себе ответил: — Верно, а то как же!
Мыркин порылся в ящичке стола, вынул из него тонкую стопку синих листков и подал мальчугану. «Не нужна мне теперь тетрадь», — подумал Павлик, но листки все-таки взял.